Изгнанная в стужу. Попаданка начнёт с нуля - Анна Кривенко

Помещение встретило нас запахом свежей бумаги и воска. Я заняла своё место у окна, разложила схемы, карандаши — приготовилась к битве.

Мастерицы подтягивались постепенно. Кто-то здоровался, кто-то молча рассаживался. Я старалась не смотреть на дверь, но краем глаза всё равно ловила каждое движение.

Когда вошёл Евгений Петрович — ровно в назначенный час, ни минутой позже — по комнате будто сквозняк прошёл. Он снял пальто, повесил на крючок у входа, окинул всех быстрым взглядом и сразу же взял быка за рога.

— Прошу внимания, — голос его звучал спокойно и властно. — Времени у нас мало, так что будем без раскачки.

Он вышел в центр, и все невольно повернулись к нему. Даже баронесса, которая расположилась у окна с чашкой чая, чуть подала корпус вперёд.

— Распределяю роли, — продолжил Евгений Петрович, скользя взглядом по лицам. — Возражения не принимаются, если только вы не предложите что-то лучшее сразу же. Спорные вопросы решаем голосованием. Моё слово — последнее.

Я поджала губы. Сколько самоуверенности!

Евгений Петрович начал перечислять, кто за что отвечает. Две его мастерицы берут на себя воротники и манжеты. Круглолицая румяная девушка из третьей мастерской — перчатки. Высокая сухопарая женщина — шали. Молоденькая с огромной корзиной — зонтики. Пожилая мастерица в очках — координацию и контроль качества.

— А вы, Катерина Павловна, — он повернулся ко мне, и в его глазах мелькнуло что-то неуловимое, — займётесь разработкой сложных узоров. То, в чём вы, как я слышал, сильнее всех.

Я вскинула подбородок. Он же не похвалил меня сейчас, а попытался задеть!

— Надеюсь, ваши таланты не ограничиваются умением рисовать красивые картинки, — добавил деверь, чуть прищурившись.

В комнате повисла тишина. Мастерицы переглянулись. Похоже, все уже давно поняли, что между нами что-то происходит. Мне это дико не нравилось, но уступать этому наглецу Терешкову я не собиралась.

Вместо гневной вспышки, на которую он, наверное, рассчитывал, улыбнулась — холодно, с вызовом — и ответила:

— Надеюсь, ваша гордость не помешает вам признать, когда я сделаю что-то лучше вашего!

В воздухе будто проскочила искра. Евгений Петрович задержал на мне взгляд на секунду дольше, чем следовало, потом коротко кивнул и отвернулся.

— Приступаем.

Ишь ты! Даже отвечать на мою колкость не стал…

Мастерская зашумела. Я положила перед собой чистый лист и замерла, глядя на него.

«Сделаю лучшее ему назло! — повторила про себя. — Ещё как сделаю»…

* * *

Первые дни давались тяжело.

Мы работали в одном помещении с утра до ночи, прерываясь только на обед. Напряжение висело в воздухе, как перед грозой. Евгений Петрович часто прохаживался между столами, иногда останавливался, давал короткие указания. Я старалась не поднимать головы, но каждый раз, когда он проходил мимо, спину покалывало от его близости.

К тому же меня начало подташнивать. Днем было терпимо, но ближе к вечеру желудок скрутило знакомым мерзким узлом. Я пила воду, мяла в пальцах край платка, надеялась, что само пройдёт. Марья как раз ушла на склад за нитками. Но я и не собиралась сообщать ей о своем состоянии: не хотелось, чтобы она волновалась. Всего час до конца работы. Потерплю.

Я наконец закончила схему для главного воротника. Сложный узор — цветы, переплетённые с вязью, воздушные петли, плавные переходы. Я гордилась собой.

— Покажите, — раздалось у самого уха.

Я вздрогнула. Евгений Петрович стоял рядом — так близко, что я снова почувствовала этот проклятый аромат хвои.

Протянула рисунок молча.

Он взял, рассматривал долго, хмурясь. Потом повернул, наклонил, снова поднёс к свету.

— Здесь переход слишком резкий, — наконец произнёс он с видом знатока, ткнув пальцем в одну из линий. — И эта петля не выдержит нагрузки. Будет рваться.

— Не будет, — ответила я, вставая. — Я проверила. На образце.

— На каком образце? — он приподнял бровь.

— На том, что связала вчера вечером. — Я достала из коробки вязанный узор, выполненный нитками. — Вот. Можете попробовать порвать, если сомневаетесь.

Деверь взял образец, повертел в руках, попробовал потянуть. Ничего не произошло — петли держали крепко.

— Хм, — только и сказал он, но в его голосе мне почудилось что-то новое. Не раздражение. Скорее… удивление?

— Как видите, — добавила я, стараясь, чтобы голос звучал ровно, — мои «красивые картинки» имеют под собой настоящую основу.

Евгений Петрович вернул мне и схему, и образец, ничего не ответив. Но я заметила, что он смотрел на мои руки, когда я складывала схему. Смотрел так, будто видел впервые.

И в этот момент меня накрыло.

Тошнота подкатила к горлу внезапно, что я едва не сложилась пополам. Попыталась сглотнуть, сдержаться — не вышло. Голова закружилась, перед глазами поплыли тёмные пятна.

— Извините, — выдохнула я, резко поднялась, опрокинув стул, и, не глядя на него, бросилась к выходу.

Вылетела в коридор, потом на задний двор. Свежий воздух ударил в лицо, но легче не стало. Я добежала до забора — и меня вывернуло наизнанку.

Стояла, согнувшись, хватала ртом воздух и молилась, чтобы никто не увидел. Голова гудела, в глазах темнело. Неужели я что-то не то съела? Или это опять этот проклятый токсикоз, который никак не отпускает? Но до такого еще ни разу не доходило, так что на токсикоз не похоже.

Хорошо, что здесь никого нет. Кажется.

— Вы не заболели? — раздалось у меня за спиной.

Я замерла. Сердце ухнуло в пятки, потом подскочило к горлу.

Нет. Только не он! Только не Евгений Петрович!!! Ну почему он побежал вслед за мной???

Боже, но показывать свое огорчение и стыд нельзя. Я выпрямилась и обернулась, стараясь выглядеть равнодушной, и только небо знает, как тяжело мне это далось.

Евгений Петрович стоял в двух шагах от меня, хмуро разглядывая. В глазах неожиданно плескалась тревога.

Щёки у меня горели. Я чувствовала себя ужасно — разбитой, больной, униженной. Блин, ну что за приставучий мужик? Я же со стыда сгорю!

— Со мной всё в порядке, — выдавила из себя, вытирая губы платком. — Просто… что-то не то съела.

Он не ответил. Только продолжал смотреть — и от этого взгляда хотелось провалиться сквозь землю.

— Вы нежно-зеленого цвета, — наконец произнёс он странным тоном. — И дрожите.

— От холода, — буркнула я, отворачиваясь.

— На улице плюс десять!

Я промолчала. Потому что