Изгнанная в стужу. Попаданка начнёт с нуля - Анна Кривенко

Господи, что же это такое?

Это не мои чувства. Не мои! Это ОНА – Катерина — любила его так отчаянно и бескомпромиссно, что даже уйдя, оставила мне это наваждение. А я — слабая, глупая — поддалась. Позволила чужим воспоминаниям или фантазиям стать своими. Позволила его запаху сводить меня с ума…

— Это не любовь, — прошептала в пустоту, пытаясь отрезвиться. — Это просто… сны. Выдумка, не более!

Но сердце не слушалось. Оно колотилось где-то у горла, и ребёнок внутри ворочался слишком активно, будто чувствуя моё смятение.

Карета тряслась по булыжной мостовой, а я всё думала. Думала о том, как Евгений Петрович смотрел на меня. Как держал в своих объятьях. Как дышал — часто, тяжело, будто тоже был сильно взволнован…

Но ведь это невозможно! Он тот еще ледяной айсберг – судя по воспоминаниям Катерины. Вечно отвергающий, презирающий, люто ненавидящий…

Однако в последнее время он немного изменился. Это факт. Притворяется?

Я прижала ладонь к животу, чувствуя, как малыш затихает, и вдруг поймала себя на мысли, что не хочу, чтобы сны о близости с ним оказались всего лишь фантазиями безответно влюбленной девчонки.

И от этого стало страшно…

Глава 32. Уроки и откровения...

Глава 32. Уроки и откровения...

Утро выдалось неожиданно свободным. Софья Андреевна прислала записку с таким содержанием: «Отдыхайте, дорогая, сегодня у меня дела в другом конце города, а девицам дала выходной. Завтра работаем с новыми силами».

Я перечитала послание дважды, всё ещё не веря, что могу просто... ничего не делать. Марья, узнав новость, радостно всплеснула руками и принялась хлопотать у печи, собираясь заварить травяного чаю. Всё-таки работа в мануфактуре отнимала очень много времени и сил. Вскоре мне нужно будет отпустить Марью на хозяйство, потому что Афанасий всё в одиночку не потянет. Ну вот обучим наших девушек, и тогда я уже буду справляться сама…

Тимоша тоже буквально сиял. Он носился по дому, заглядывая во все углы, будто боялся, что внезапная свобода испарится, если он не успеет насладиться каждой её минутой.

— Госпожа, а мы будем сегодня дома? — спросил он, замирая посреди комнаты и глядя на меня своими огромными глазами. — Весь день? Правда-правда?

— Правда-правда, — рассмеялась я, глядя на его восторг. — И мне кажется, это отличный повод заняться тем, что мы всё откладывали.

Мальчик насторожился, будто ожидал, что сейчас его отправят колоть дрова или чистить снег во дворе.

Я подошла к сундуку, где хранились припасы, и достала стопку плотной бумаги, которую Софья Андреевна подарила мне ещё на прошлой неделе. Берегла для важного, но сейчас поняла — важнее этого момента ничего нет.

— Садись, Тима, — сказала я, укладывая листы на стол. — Сегодня наш первый урок.

— Урок? — Он смотрел на меня с недоумением, не понимая, о чём речь.

— Грамоте тебя учить буду, — пояснила я, беря в руки грифельный карандаш. — Читать, писать. Согласен?

Тимоша замер.

Я видела, как в его глазах что-то меняется — от непонимания к удивлению, от удивления к робкой надежде, а потом...

Он просиял.

По-настоящему, по-детски, беззаботно. Так, будто я подарила ему не просто урок, а целый мир.

— Госпожа, правда? — голос его дрогнул. — Вы меня научите?

— Правда, — мягко ответила я, пододвигая к нему лист. — Давай, бери карандаш.

Он взял инструмент так осторожно, будто тот мог рассыпаться от одного неловкого движения. Примостился на лавке, выпрямив спину насколько было возможно при его недуге, и замер в ожидании.

Я вывела на своём листе первую букву. Объяснила, как она называется, как пишется. Тимоша смотрел внимательно, не отрываясь, а потом принялся выводить свои каракули.

Старался он отчаянно. Язычок высунут, брови сведены к переносице, пальцы до посинения сжимают карандаш. Получалось не сразу — буквы косились, съезжали, превращались в непонятные закорючки. Но он не сдавался, а снова и снова повторял...

Я смотрела на него и чувствовала, как внутри разливается острая, щемящая жалость.

Спина его оставалась скрюченной, даже когда он старался сидеть ровно. Плечо одно выше другого, позвоночник искривлён так, что, наверное, каждое движение даётся с трудом. Внешнее несовершенство считается непростительным в обществе. Оно, это общество, будет давить на него, презирать, обходить стороной, тыкать пальцем…

Тимоше будет нелегко.

Но я видела его глаза. Живые, цепкие, умные. Он схватывал всё на лету. Буква за буквой ложились на бумагу, и к концу нашего первого урока он уже выводил их почти без моей подсказки. Конечно, криво, неуклюже, по-детски, но это были узнаваемые буквы.

— Госпожа, смотрите! — воскликнул он, показывая мне лист. — У меня получилось!

Я улыбнулась и потрепала его по волосам.

— Ты молодец, Тима. Настоящий талант.

Он покраснел от удовольствия и снова уткнулся в бумагу, выводя следующую букву с ещё большим усердием.

Его жажда к обучению поражала. Он не устал, не заскучал, не попросил передышки. Горел. Будто всё это время внутри него жил голод, который никто не замечал, а теперь я наконец дала ему пищу.

Смотрела и думала: с этого дня, что бы ни случилось, как бы ни уставала, я буду заниматься с ним. Каждый вечер. Хотя бы по полчаса. Потому что это — его шанс. Может быть, единственный. А когда мы разовьёмся, когда сможем позволить себе больше — я отправлю его в хорошую школу или найму лучшего учителя.

Он достоин большего, чем прозябать в грязи и презрении.

— Всё, Тимоша, — сказала я, когда заметила, что он начал тереть глаза. — На сегодня хватит. Завтра продолжим.

Мальчик посмотрел на меня с лёгкой обидой, будто я отбирала у него сокровище, но кивнул и аккуратно сложил исписанные листы. Даже лицо его посветлело — не только от радости, но и от какого-то нового, взрослого осознания своей значимости.

Он теперь не просто сирота Тимошка. Он ученик. У него есть будущее…

* * *

После обеда мы с Марьей устроились у окна с вязанием. Заказы не свяжутся сами по себе, поэтому нужно поднажать. И это и есть «ничего не деланье» в моем представлении. Немного смешно…

Пальцы работали быстро, почти механически. Я даже не смотрела на узор — так хорошо знала каждую петлю. Зато мысли... мысли разбегались в разные стороны, никак не желая выстраиваться в стройный ряд.

Марья искоса поглядывала на меня, но молчала. Я чувствовала её взгляд, но не