Изгнанная в стужу. Попаданка начнёт с нуля - Анна Кривенко

Женщины сели в карету, и экипаж поспешно тронулся с места, чтобы исчезнуть в темноте уже через полминуты.

А Евгений Петрович так и остался стоять на пороге, глядя ей вслед.

В голове было пусто. Только одна мысль билась настойчиво, не давая покоя: «Я действительно её совсем не знаю! Может… я ошибался? Кто же она на самом деле, черт возьми?!!»

Глава 30. Мысли...

Глава 30. Мысли...

Девицы оказались на удивление смышлеными. Схватывали на лету, так что мне не приходилось повторять дважды. Пальцы у многих уже были привычные к работе — не чета моим аристократическим, что за последние месяцы успели покрыться мозолями. И это радовало.

Правда, со схемами вышла заминка.

— Госпожа, а как же это понимать? — тыкала пальцем в рисунок круглолицая Фрося. — У нас так не принято. Мы всегда с головы вяжем, как бабка учила, как память подскажет.

— А если память подведет? Если узор сложный, и в нем больше сотни петель? — терпеливо объясняла я в сотый раз. — Тогда схема выручит. Смотрите: каждая клеточка — это петля, каждый значок — действие.

Девушки кивали, но в глазах все равно плескалось сомнение. Не привыкли. Их учили по-другому: смотри на руки мастерицы, запоминай, повторяй. Из поколения в поколение. А тут — бумажки с закорючками.

Ничего, привыкнут.

Я рисовала схемы одну за другой. Благо Софья Андреевна на бумагу не скупилась — привозила целыми стопками, белую, плотную, дорогую. «Для такого дела ничего не жалко», — говорила она, и в глазах ее горел тот самый азарт, который я чувствовала и сама.

Марья помогала как могла: объясняла самым бестолковым, поправляла, если петля сбивалась, иногда просто сидела рядом и вязала молча — своим присутствием успокаивала.

Тимоша забегал после работы, садился в уголке и смотрел на всех своими синими глазищами. Иногда дремал, прислонившись к стене, и тогда я укрывала его старой шалью. Худой, бледный, но упрямый — работать не переставал, сколько ни просила поберечься.

Жизнь налаживалась.

Но одна мысль не давала покоя, свербела где-то внутри, как заноза, которую никак не вытащить.

Евгений Петрович и наша последняя встреча.

Я ловила себя на том, что прокручиваю её в голове снова и снова. Вспоминаю во всех подробностях, как он вылетел за нами за порог, как запыхался и смотрел на меня ошалело, не веря своим глазам. А когда баронесса выдала ему правду... Боже, что было на его лице!

Смешно.

Честное слово, смешно до колик. Этот высокомерный, вечно недовольный тип, который считал меня ничтожеством, пустым местом, — он стоял и хватал ртом воздух, как рыба, выброшенная на берег. И не мог вымолвить ни слова.

— Не может этого быть, — повторял он, будто заевшая шарманка. — Она никогда не занималась рукоделием...

А я смотрела на него и чувствовала почти детское торжество.

Вот так вам, господин душнила! Не так уж я ничтожна, как вам казалось! Не так уж бесполезна. И где сейчас ваши драгоценные кружева, которыми вы так гордитесь? Я могу создавать такие, какие вам и не снились!

Это было торжество - чистое, светлое, заслуженное.

Но... что-то было не так.

Потому что я ловила себя на том, что думаю о нем не только с насмешкой. Что вспоминаю не только его растерянное лицо, но и то, как он смотрел на меня потом — когда уже пришел в себя, когда уже переосмыслил услышанное.

В этом взгляде было что-то... другое.

И от этого взгляда почему-то холодело внутри и одновременно разливалось странное тепло.

— Катерина Павловна, — вывел меня из задумчивости голос Марьи. — Вы третью петлю пропустили. Распускать придется.

Я моргнула, уставилась на свою работу и чертыхнулась про себя. Действительно, ошибка. Целый ряд коту под хвост.

— Ох, спасибо, Марьюшка, — вздохнула я, принимаясь распускать. — Задумалась что-то.

Она посмотрела на меня внимательно, с хитринкой, но ничего не сказала. Только улыбнулась в ответ и снова уткнулась в свое вязание.

А я поймала себя на мысли, что краснею.

Да что ж такое-то?

Наваждение просто… Привязался этот Терешков, как репейник к собачьему хвосту! И не выкинешь из головы, хоть ты тресни…

Я злилась на себя. На то, что вспоминаю его взгляд — не высокомерный, как прежде, а растерянный и смущенный. На то, что прокручиваю в голове его голос.

Глупо. Опасно. Бессмысленно.

— Так, — сказала я вслух, сама себя одергивая. — Хватит лясы точить. Работаем, девочки. Времени мало, заказы не ждут!

Девицы зашевелились активнее, застучали крючками. А я снова склонилась над схемой, приказывая себе не думать о нем.

Не думать. Забыть. Вычеркнуть из памяти.

— Госпожа, — снова позвала Фрося, — а здесь что за значок? Я такой первый раз вижу.

Тряхнула головой, окончательно отгоняя наваждение, и пошла объяснять. Работа — лучшее лекарство от глупых мыслей. Особенно когда эти мысли касаются тех, кого лучше забыть навсегда.

Вечером, когда вернулась домой и закрыла глаза, образ Евгения Петровича снова нагло возник передо мной. Я бы поняла, если бы подобное происходило с прежней хозяйкой этого тела – она ведь была в него влюблена. Но я-то нет! Так почему же???

Долго не могла уснуть.

Просто лежала в темноте, слушала, как ворочается на лавке Тимоша, как тихо потрескивают дрова в печи, и думала.

Думала о том, что завтра снова пойду в мастерскую. Что снова буду учить, вязать, рисовать схемы. Что жизнь продолжается, и она прекрасна.

Думала о том, что могу снова встретить Евгения Петровича и с торжеством посмотреть ему в глаза. Да, я хочу увидеть его только ради этого торжества. Только! Но это объяснение звучало как-то слишком жалко…

* * *

Две недели спустя…

Четырнадцать дней я не видела Евгения Петровича. Совсем. Ни в коридорах Гостиного двора, ни на улице, нигде.

И знаете что? Меня это бесило.

Точнее, я пыталась убедить себя, что меня это радует. Мол, хорошо, что высокомерный тип больше не попадается на глаза.

Но где-то глубоко внутри, в самой темной и честной части души, ворочалось иррациональное разочарование. Я ловила себя на том, что прислушиваюсь к шагам в коридоре, что вскидываю голову каждый раз, когда открывается дверь.

И каждый раз — пусто. Не он.

Глупо.

Чего я от него жду? Новых оскорблений? Или... чего-то другого?

Ребенок в