Изгнанная в стужу. Попаданка начнёт с нуля - Анна Кривенко

Я переживала ужасно. Хватает ли ему питательных веществ? Достаточно ли я ем? Правильно ли? Еще в бытность на Земле слышала, что это может быть признаком анемии…

А еще я ужасно боялась… родов. До дрожи в коленях. Здесь нет роддомов. Нет нормальных врачей. Нет обезболивания, нет УЗИ, нет ничего, к чему я привыкла в прошлой жизни.

Как здесь рожают? Бабки-повитухи, травки, молитвы? И надежда на лучшее.

Местная статистика не радовала: много детей умирало во младенчестве.

И от этих мыслей холодело внутри, а потом начинала кружиться голова.

Головокружения случались все чаще. Я списывала на усталость, на давление, на нервы. Но легче не становилось.

— К доктору бы сходить, — вздыхала Марья, глядя, как я хватаюсь за стену, чтобы не упасть.

— К кому? — усмехалась я горько. — К шарлатану, который кровь пускать начнет? Или к знахарке, что заговорами лечит?

Марья вздыхала, но не спорила. Сама знала — с медициной в княжестве беда. Богачи лечатся у заезжих немцев, а простые люди — как повезет. Чаще не везет.

Так и жили. На нервах, на страхах, на работе, которая одна и спасала от дурных мыслей.

А в тот день все пошло кувырком с самого начала.

Софья Андреевна, которая последнее время пропадала в мастерской чуть ли не больше моего, вдруг засобиралась. Примчался посыльный, запыхавшийся и красный, и сунул ей в руки пачку писем. Она пробежала глазами по конвертам, побледнела, потом покраснела и решительно заявила:

— Катюша, мне срочно нужно ехать. Сама не знаю, когда вернусь. Держи ключи.

И укатила.

Я закончила занятия. Девушки упорхнули веселой стайкой, щебеча о чем-то своем. Я собрала схемы, проверила, все ли убрано, закрыла помещение на ключ и направилась к выходу.

Внизу ждала карета — спасибо Софье Андреевне, теперь мы не таскались пешком. Я уже предвкушала, как заберусь в тепло, как прикрою глаза в темноте теплой избы...

И тут в здание кто-то влетел.

Буквально влетел — пулей, с размаху.

Я не успела ни отскочить, ни даже вскрикнуть. Сильный толчок в плечо, я теряю равновесие, пол уходит из-под ног, и я лечу вниз, на холодный каменный пол...

А в голове только одна мысль: «Ребенок!»

Глава 31. Снова его аромат...

Глава 31. Снова его аромат...

Крепкие руки успели подхватить меня в тот самый миг, когда я уже чувствовала, как лечу в пропасть. Крик замер на губах, но испуг оказался настолько сильным, что я невольно вцепилась в чужую одежду, прижалась к тому, кто едва не сбил меня с ног — а теперь держал, не давая упасть.

Сердце колотилось где-то в горле, дыхание перехватило. Я зажмурилась, пытаясь прийти в себя, и тут в нос ударил аромат.

Знакомый до боли.

Аромат хвои, чистого снега и чего-то ещё — мужского, глубокого, от которого кружится голова. Он ворвался в сознание вместе с яркими картинами, уже не смутными, не туманными, а чёткими, как никогда.

Нежные прикосновения к обнажённой коже. Мужское тело надо мной — сильное, горячее. Мягкие длинные волосы, скользящие по плечам. И шёпот на ухо — тихий, неразборчивый, но от которого внутри всё переворачивается. А этот запах… его запах, который невозможно забыть, который преследовал меня во сне и наяву.

Боже. Это же…

Я распахнула глаза.

Прямо передо мной было лицо Евгения Петровича Терешкова.

Он смотрел на меня взволнованно, изумлённо. Зрачки чуть расширены, ноздри раздуваются — дышит часто, тяжело. Будто тоже только что пережил что-то, что выбило его из колеи.

Мы стояли так несколько мгновений — слишком близко, слишком долго. Я чувствовала его дыхание на своей щеке, видела, как на скулах играют желваки, как в глазах мелькает что-то тёмное, непонятное…

Поспешно выровнялась. Отступила на шаг. Кутаясь в пуховый платок, пыталась унять бешеное сердцебиение и лёгкое головокружение, которое никак не проходило.

— Простите, — выдавил наконец мужчина из себя, и голос его звучал хрипло, непривычно сбивчиво. — Я был неосторожен. Едва не сбил вас с ног. Позвольте, я провожу вас к карете...

Мне хотелось отказаться. Очень хотелось. Сказать, что я сама дойду, что не нуждаюсь в его заботе, что пусть он убирается туда, откуда пришёл. Но отказать не получилось. Язык будто прилип к нёбу.

Он подхватил меня под локоть — бережно, почти церемонно, как заботливый дядюшка, — и вывел из здания на холодный вечерний воздух.

Боже, как неловко!

Но от его прикосновений жар накатывает волнами, и я ничего не могу с этим сделать. В голове — полный хаос. Его аромат снова окутывает меня и начинает сводить с ума, напоминая о страсти и нежности из тех снов, которые я принимала за чужие воспоминания.

А вдруг… вдруг это вовсе не воспоминания? Вдруг это просто мечты Катерины Павловны? Её фантазии, её тайное желание, которое она лелеяла так долго, что оно отпечаталось в самой душе?

Ведь он точно ничего не помнит. Он смотрит на меня спокойно, вежливо, чуть отстранённо. В его глазах нет и намёка на ту близость, что снилась мне почти каждую ночь.

Значит, ничего не было.

Это просто сны.

Но мне от этого не легче. Потому что прямо сейчас, наполненная этими снами и чужими эмоциями, я буквально… влюблена в этого проходимца.

Он довёл меня до кареты — той самой, что баронесса услужливо прислала за мной, — и помог забраться внутрь. Рука его была твёрдой, но осторожной, и я снова почувствовала этот проклятый жар, разливающийся по всему телу.

— Ещё раз прошу прощения, — произнёс Евгений Петрович, отступив на шаг. — Я был невнимателен.

Боже, мы теперь сплошная любезность. Аж противно!

— Ничего страшного, — выдавила я из себя, стараясь, чтобы голос звучал ровно и отстраненно. — Я тоже не смотрела, куда иду.

Он кивнул, развернулся и пошёл прочь — широким шагом, не оборачиваясь.

А я не могла оторвать от него взгляда до тех пор, пока возница не щёлкнул вожжами и карета не тронулась с места.

Схватилась за сердце одной рукой, за живот — другой.

Малыш стукнул — сильно, требовательно, будто говорил: «Мама, очнись!»

Что со мной происходит вообще?

Я закрыла глаза, прислонилась к холодной стенке кареты и попыталась унять дрожь. Не получилось.

Потому что перед глазами всё ещё стояло его лицо — растерянное, взволнованное, с расширенными зрачками. И аромат хвои всё ещё преследовал меня, въевшись в одежду, в