Изгнанная в стужу. Попаданка начнёт с нуля - Анна Кривенко

— Ну что? — он шагнул ещё ближе и остановился буквально вплотную ко мне, так близко, что я снова ощутила этот проклятый аромат хвои, от которого кружилась голова. — Чем всё закончилось? Я так ничего и не узнал. Мне пришлось срочно уехать. Я боялся, что не успею вернуться к финалу, и в итоге действительно не успел.

Он выглядел сейчас таким дружелюбным, таким простым и открытым — совсем не тем самодовольным, надменным вельможей, который представал передо мной почти всё время. И от этой перемены внутри сразу потеплело, хотя я не должна была быть такой доверчивой.

— Мы победили, — произнесла я взволнованно. — Наша команда получила главный приз, а князь вручил нам медали и почётные грамоты. Это было невероятно, Евгений Петрович. Южане были в шоке. Моя салфетка вышла именно такой, какой я задумывала, и нам начислили высший балл.

Я говорила и говорила, а Евгений Петрович слушал, не перебивая, и смотрел на меня с таким выражением на лице, будто… безмерно обожал.

И вдруг, прежде чем я успела понять, что происходит, он сорвался с места и схватил меня в объятия. Крепко, почти до боли, и даже немного закружил.

— Ты молодчина, Катерина Павловна, — зашептал он мне на ухо; голос его дрожал от волнения. — Ты просто невероятная! Ты справилась, победила. Я так счастлив, что не могу передать этого словами.

Честно говоря, я испугалась не столько его объятий, сколько того, что он так сильно меня трясёт. Ведь ребёнок внутри меня отозвался на каждое движение тревожным толчком. Я поспешно выровнялась и попыталась отстраниться, но в этот момент поняла, что мы прижимаемся друг к другу слишком плотно, слишком тесно. И мой живот — тот самый, который я так старательно скрывала под широкими юбками — упирался Евгению Петровичу прямо в бок.

Он замер. Я видела, как меняется его лицо: сперва на нём возникло недоумение, потом изумление, потом он нахмурился. Его рука, всё ещё лежавшая на моей талии, скользнула ниже, туда, где под тканью платья угадывался округлый твёрдый живот. И он замер, будто наткнулся на стену.

И в этот момент ребёнок, будто чувствуя чужое прикосновение, сильно стукнул ножкой прямо в ладонь Евгения Петровича.

Тот вздрогнул, словно его ударило током, и отшатнулся — сначала на шаг, потом на два. Его глаза, ещё совсем недавно полные огня и восторга, стали огромными и ошеломлёнными.

Он всё понял. Понял, что я жду ребёнка, что скоро стану матерью, что под моим сердцем бьётся маленькая жизнь, к которой он, очевидно, не имеет никакого отношения.

И я тоже кое-что поняла. Поняла, что с этого момента всё станет ещё хуже, чем раньше, что между нами выросла пропасть, которую не преодолеть никакими победами, медалями и доверительными разговорами. И почему-то осознание этого вызвало во мне отчаянную, полную безысходности боль…

Глава 44. Боль и холод...

Глава 44. Боль и холод...

— Вы… Вы ждете ребенка? — Евгений Петрович то ли спрашивал, то ли констатировал факт. Голос у него неожиданно охрип, смотрел он на меня ошеломленно, не веря своим глазам, и отступил еще на шаг.

Я чувствовала себя ужасно, как будто лишенная всякого достоинства. Но ведь это глупо и даже постыдно — так себя чувствовать! Я ни в чем не виновата, поэтому не собираюсь стыдиться того, что ношу этого ребенка, вот только есть один неприятный и сложный для меня факт: я действительно не знаю, кто его отец.

— И кто же его отец? — вторя мне, спросил Евгений Петрович, а потом, спохватившись, уточнил: — Я так понимаю, это мой брат? — но тут же тряхнул головой и сам себе возразил: — Нет, это не может быть Трофим…

Я нахмурилась. Чего вдруг такая перемена? Отчего он так уверен, что я беременна не от бывшего мужа?

Лицо Евгения Петровича стало жестче. Он смотрел на меня уже без прежней растерянности, даже холодно. И этот холод пронизывал меня до глубины души. Да, я боялась именно этого — больше всего на свете боялась его презрения.

— Отец ребенка — тот конюх, я полагаю? Значит, между вами что-то было? Значит, это правда? — разочарование в голосе молодого человека было для меня невыносимым.

Мои щеки горели, став пунцовыми от стыда. Отчаянно хотелось провалиться сквозь землю.

— Нет, это не он! — воскликнула я гневно и отвернулась.

— Тогда кто? — крикнул мне в спину Евгений Петрович с какой-то глухой злостью. — Кто отец?

И я поняла, что мне нечего сказать. Все, что мне оставалось, — это попытаться сохранить чувство собственного достоинства. Поэтому я резко развернулась, посмотрела на Евгения Петровича с вызовом и сказала:

— Я не обязана перед вами отчитываться. Это моя личная жизнь, и вы к ней не имеете никакого отношения!

Евгений Петрович побледнел. Я увидела это даже в полумраке. Линия его губ стала жесткой, тело напряглось. Он смотрел на меня с укором некоторое время, потом резко отвернулся и произнес:

— Ладно, это действительно не мое дело. Я подвезу вас, коль уж никого не осталось…

Последняя фраза прозвучала просто отвратительно — как будто он делал мне великое одолжение, да еще и с неудовольствием, с отвращением, можно сказать, терпя моё присутствие через силу.

— Как-нибудь сама доберусь, — выкрикнула во мне задетая гордость. — И без вашей помощи обойдусь!

А внутри всё выло и рвалось на части.

— Ну уж нет! — резко развернувшись обратно и сурово на меня посмотрев, произнес Евгений Петрович. — Мое благородство не позволит бросить одинокую беременную женщину посреди ночи непонятно где. Немедленно идемте со мной!

Он схватил меня за руку и буквально потащил за собой. Мне хотелось вырваться, но я понимала: сейчас свою гордость нужно засунуть куда подальше. Мне нужно домой, нужно в тепло, нужно отдохнуть. Необходимо думать о ребенке, а не о том, сколько боли сейчас в душе, не о том, что мне так отчаянно плохо.

Несмотря на сегодняшнюю победу, несмотря на признание моего таланта, в тот миг всё для меня померкло.

О, Боже, но почему? Почему этот человек — грубый, противный, несносный человек — стал для меня важным? Почему он? Почему не кто-то другой, более добрый, простой, приземленный, кто бы меня понял, поддержал? Наверное,