Изгнанная в стужу. Попаданка начнёт с нуля - Анна Кривенко

Весь вечер я всеми силами старалась быть спокойной и даже весёлой — улыбалась, помогала накрывать на стол, расспрашивала Тимошу о том, как он провёл день, но, похоже, Марья и Афанасий мне не верили. Марья то и дело бросала на меня тревожные взгляды, а Афанасий вообще был мрачен и подозрительно задумчив. Он в принципе изначально недолюбливал Евгения Петровича и всё его семейство (думаю, было за что).

Наконец мы улеглись спать. Я долго ворочалась на своей лавке, вслушиваясь в тишину и пытаясь прогнать назойливые мысли, но они лезли снова и снова, не давая покоя.

А потом, уже далеко за полночь, я вдруг услышала тихий шорох. Приоткрыла глаза и увидела, как к моей постели крадётся маленькая фигурка. Через мгновение около меня стоял Тимоша — лунный свет, проникавший из окна, освещал его лицо, и я увидела, что он выглядит взволнованным, немного напуганным, но при этом очень решительным.

— Он злой человек, этот Евгений Петрович, — пробормотал мальчик, и в его голосе послышалась такая глубокая обида, что у меня сжалось сердце. — Они с братом очень злые и нехорошие, они всегда вас обижали и сейчас обижают. Не надо вам с ним встречаться, госпожа. Пожалуйста, давайте уедем отсюда. Мы где-то проживём в другом месте, подальше от них. Прошу вас.

Наверное, Тимоша видел мои слёзы во дворе, и это заставило его занервничать. Ну вот, напугала бедного ребёнка. Надо было думать не только о себе, но и о нём, о том, как мои переживания отразятся на его хрупкой душе.

Я привстала и слегка приобняла его за плечи, чувствуя, как он вздрагивает под моей рукой.

— Послушай, малыш, — сказала я, стараясь, чтобы голос звучал мягко и успокаивающе. — Тебе не нужно переживать. На самом деле Евгений Петрович — хороший человек. Просто мы разного круга, разного положения, у нас разное мышление. Нам просто сложно найти взаимопонимание. Но не беспокойся об этом. На самом деле всё хорошо.

Я сделала паузу, собираясь с мыслями.

— Мы начинаем новую жизнь, Тимоша. Теперь, я думаю, у нас будет много средств, чтобы снять жильё, а потом и купить своё собственное. Думаю, жизнь станет намного лучше в ближайшее время, так что не волнуйся.

Он слушал, но в его глазах всё ещё стояла тревога.

— И всё же, — взмолился он тихо, — я… я боюсь за вас.

А потом вдруг замялся, покопался в кармане и что-то вынул оттуда.

— Дайте руку, — попросил он заговорщическим шёпотом.

Я с удивлением протянула ладонь, и через мгновение на ней оказалось кольцо с большим прозрачным камнем. Оно так поблескивало в лунном свете, переливаясь холодными искрами, что я сразу заподозрила в нём золото.

— Что это? — удивилась я, разглядывая украшение. — Откуда оно у тебя?

Тимоша опустил глаза, потом снова поднял их, и в его взгляде я прочитала решимость и злость.

— Это… это я забрал, — сказал он едва слышно. — Забрал у жестокого тучного господина, который довёл до смерти мою маму…

Это прозвучало так ужасно, что я едва смогла сделать вдох.

Смотрела на кольцо, и в один миг у меня перехватило дыхание.

Точно! Это был тот самый родовой перстень Терешковых, который так долго искал Евгений Петрович и в краже которого меня когда-то обвинял…

Глава 46. Конюх и его правда...

Глава 46. Конюх и его правда...

Евгений Петрович не мог сдвинуться с места.

Он всё ещё стоял там, где попрощался с Катериной Павловной, но теперь глядел лишь на неровные доски калитки, за которой она скрылась. Эта деревянная преграда казалась ему символом той непреодолимой стены, которая выросла между ними в последние полчаса. Ноги будто приросли к земле, а в разуме снова и снова прокручивались фразы из их последнего разговора, каждая из которых впивалась в сознание раскалённой иглой, оставляя после себя ноющую, пульсирующую боль.

Она беременна.

Боже, она беременна!

Как же это его злит! Разрывает на части, выводит из равновесия, вызывает жгучее, почти физическое ощущение брошенности, как будто она изменила ему лично, предала его доверие, растоптала все те хрупкие надежды, которые он сам себе позволял в последние недели.

Боже, что за бред? Что за выверт собственного сознания? Подобное даже в голове не укладывалось, но чувства не желали отступать, они накатывали волнами, захлёстывая разум и оставляя после себя только глухую, безысходную ярость.

Он был зол. Он сейчас ненавидел — только не знал кого. Конюха? Наверное, того самого конюха, который единственный оставался претендентом на роль отца после того, как Евгений Петрович узнал о слабом здоровье брата.

И вдруг он услышал всхлипывание.

Катерина Павловна плакала.

Он замер, прислушиваясь к этим тихим, почти беззвучным рыданиям, доносившимся из-за калитки, и его сердце, которое только что пылало гневом, вдруг сжалось в тугой, болезненный узел. Молодой человек впервые в жизни слышал её плач. Катерина Павловна была такой сильной, как воин, казалась несгибаемой, готовой выдержать любые удары судьбы, не проронив ни слезинки. При каждой встрече за последние недели она была спокойна и уравновешена, оставаясь выше любой слабости. А теперь… теперь она плакала, и эти слёзы были громче любых слов.

Собственная невыносимая буря эмоций накрыла Евгения Петровича с головой, и он, не выдержав этого напряжения, почти бегом бросился к карете, вскочил внутрь и выкрикнул кучеру, чтобы тот трогал. Карета поспешно сорвалась с места, нещадно трясясь на ухабах и причиняя лютый дискомфорт.

Сердце выскакивало из груди, дыхание перехватывало. Евгений Петрович чувствовал себя настолько паршиво, что ему отчаянно захотелось напиться — забыться, уснуть, не думать, не вспоминать и не копаться в том хаосе, который творился у него в душе.

Однако… почему? Почему он так зол?

Наверное, потому что некоторое время назад искренне поверил в её невиновность, поверил в то, что брат изгнал жену несправедливо, что все обвинения против неё были лживы и надуманы. Ещё совсем недавно он усиленно убеждал себя в том, что Катерина Павловна — жертва, что она — сильная, благородная женщина, которая не заслужила той участи, что выпала на её долю. Однако беременность доказывала обратное. Доказывала, что Катерина Павловна — лгунья, изменщица и что прекрасное новое впечатление, которое он составил о ней за последнее время, не есть правда. Это лишь очередная маска, которую он сам же на неё надел, желая видеть в ней идеал.

Вот из-за чего