Изгнанная в стужу. Попаданка начнёт с нуля - Анна Кривенко

Тошнотворный комок подкатил к горлу — желудок беременной женщины мгновенно начал бунтовать. Я прикрыла рот рукой, а из кровати послышалось хриплое:

— Соня, кто там?

Грудастая поспешно повернулась к Трофиму Петровичу и низким, как для женщины, голосом бросила:

— Это... ваша бывшая супруга пожаловала, господин. Впустить её или нет?

Трофим Петрович неожиданно закряхтел, а Тимоша испуганно прижался к моему боку. Мальчик вырос в этом доме, наполненный ужасом перед жестоким хозяином, и теперь наверняка испытывал мучительные чувства. Но нам нужно через это пройти.

— Пусть войдёт... — наконец послышался голос Трофима Петровича, и я не услышала в нём прежней ненависти.

Грудастая с недовольством отошла в сторону. Я шагнула вперёд, стараясь сдерживать накатывающую дурноту. Остановилась в нескольких шагах от кровати и с ужасом уставилась на бледное, расплывшееся лицо бывшего мужа Катерины.

Он выглядел ужасно. Мне даже стало отчаянно жаль этого человека. Пожинает плоды своей жестокости? Может, хотя бы на смертном одре раскается?

— Ты пришла? — уточнил он полувопросительно. — Я ждал тебя...

Я удивлённо изогнула бровь.

— Ждали? — проговорила максимально равнодушным тоном. — С чего вдруг?

Трофим Петрович криво усмехнулся.

— Я ожидал, что ты захочешь заявить о своих правах...

Я повыше вздёрнула подбородок.

— То, что вы изгнали меня из этого дома, я давно приняла, и лично мне от вас ничего не нужно. Но вот этот ребёнок... — я подтолкнула вперёд Тимошу, который вовсе не хотел идти, но покорно сделал шаг, — он нуждается в справедливости. Ходят слухи, что это ваш сын, и я пришла узнать... станете ли вы искупать свою вину перед его матерью?

Всё было сказано прямо в лоб. Я не стала тянуть кота за хвост — выложила всё сразу.

Трофим Петрович некоторое время сверлил меня тяжёлым взглядом, а потом опустил глаза на Тимошу. Тот выглядел ощетинившимся волчонком, хотя и дрожал от страха. Молчание между нами, казалось, длилось целую вечность. Наконец толстяк выдохнул и закашлялся.

Служанка тут же подбежала к нему со стаканом воды. Отпив пару глотков, Трофим Петрович крякнул и коротким жестом выпроводил её прочь. Когда же она добралась ко входной двери, он крикнул ей:

— Мальчишку с собой прихвати да... займи его чем-нибудь, чтобы не мешался...

Тимоша вцепился в меня, не желая уходить, но я наклонилась и шепнула ему на ухо:

— Не бойся, всё будет хорошо. Это твой дом, никто тебя не обидит.

Мальчик кивнул и послушно пошёл вслед за грудастой. А я выпрямилась, готовая к непростому противостоянию…

Глава 50. Раскаяние...

Глава 50. Раскаяние...

Когда шаги в коридоре затихли, на некоторое время в комнате воцарилась относительная тишина, только сопение мужчины усилилось — будто он волновался. Не знаю почему, но я видела на его лице печать смерти. То ли пережитое однажды перемещение в другой мир оставило во мне свои следы, то ли я была слишком впечатлительна, но сейчас я ощущала витающий повсюду могильный холод. Стало зябко. Я поёжилась и только усилием воли не позволила собственным рукам обнять себя.

— Я знаю, что этот мальчик… — хрипло начал Трофим Петрович, и я вздрогнула от неожиданности, — этот мальчик — мой сын. Его мать… она мечтала стать моей женой, но я бы никогда не женился на простолюдинке, а когда она родила больного… я… я…

— Это не важно! — я не хотела слушать дальше о его жестокости по отношению к Тимоше. — Понятное дело, что сына вы не приняли. Если бы что-то было по-другому, он бы не рос в служках и не сбежал бы из этого дома…

Трофим Петрович выдохнул и начал опять кашлять, но я не нашла в себе сил подойти и подать ему воды. К счастью, кашель прекратился, и он, тяжело дыша, продолжил:

— Я… умираю. Мой братец до сих пор так и не понял этого… — в голосе мужчины неожиданно зазвучали обречённость и тоска, и моё сердце дрогнуло.

А ведь он боится смерти, очень боится. Да и кто бы на его месте не боялся? Это, наверное, только праведники способны с улыбкой говорить о таком, а подобному грешнику, как Трофим Петрович, без страха думать о кончине невозможно. Ведь он не знает, что ждёт его там, за гранью… Я вот тоже не знала, а оказалась здесь. Но что-то мне подсказывает, что моё путешествие — это редкость, которая случается далеко не со всеми, и вряд ли Трофима ждёт подобное чудо.

Я покачала головой, отгоняя ненужные мысли, и почувствовала, как внутри закипает горькое, почти болезненное сочувствие к этому человеку. Не прощение — нет, на него у меня пока не хватало сил, но хотя бы понимание того, что он сам себя загнал в эту ловушку, из которой уже не выбраться.

— Если вы осознаёте это, — ответила я, и мой голос помимо воли дрогнул, — значит, можете пересмотреть свои прежние проступки и… раскаяться в них. Кажется, это самое важное и самое правильное, что вы можете сделать сейчас…

Я чувствовала себя исповедником, который взывал к умирающему грешнику, и, наверное, так оно и было в каком-то смысле. Своим появлением я пришла напомнить Трофиму Петровичу о том, каким он был жестоким.

И мужчина вдруг… расплакался. По пухлым дряблым щекам покатились слёзы, в глазах засверкало отчаяние, и я почувствовала, что сейчас грохнусь в обморок от волнения.

— Я не хочу умирать, Катерина, — прошептал он, всхлипнув, как ребёнок. — Я никогда не думал, что такое может произойти. Я думал, что силён как бык, что у меня ещё полжизни впереди. Скажи, что мне делать?

Он смотрел на меня как на ту, кто могла его спасти, но у меня не было такой власти. Я растерялась, совершенно не готовая к такому повороту событий.

Вдруг Трофим Петрович снова закашлялся, и на сей раз кашель не прошёл сам собой. Я не выдержала и бросилась к нему, поднося стакан с водой к его рту. Он сделал два неуклюжих и жадных глотка и начал успокаиваться.

Я убрала стакан в сторону, но мужчина вдруг схватил меня за руку и сжал её своими пухлыми, отёкшими пальцами.

— Катюша, помоги мне! Я чувствую, что меня ждут муки ада! Спаси меня!

Я замерла, глядя на