Безупречная - Анастасия Аристова

Он хмыкнул, отвернулся и, не оборачиваясь, повёл свою стаю обратно. Скрипнули петли металлической двери — и они исчезли внутри корпуса.

И я снова остался один посреди серого, мрачного двора.

Черный Беркут, — думал я, провожая взглядом уходящих. — Муравейник. Со своей иерархией, слухами, страхами.

Я продолжал рассматривать мутные стекла и вдруг заметил движение в одном из окон. Эвелин.

Она стояла за стеклом и смотрела на меня. Никакого жеста, никакого намёка. Только взгляд. Тяжёлый, долгий. И в этом взгляде я прочитал не холод — напряжение. Словно она хотела сказать что-то, но не могла. Словно боялась, что даже движение выдаст её.

Я смотрел на неё до тех пор, пока она не исчезла. Просто шагнула вглубь, и стекло снова стало пустым, мутным.

Ровные шаги раздались позади меня. Знал, что это не заключенные. Я не обернулся. Ждал. И когда холодный металл дула упёрся мне в рёбра, едва заметно усмехнулся.

— Долго вы, — сказал я. — Я уж думал, решили оставить меня тут мерзнуть до завтра.

Тишина, я повернул голову.

Их было двое. Черная форма и шлемы дополненной реальности, скрывающие лица. Пешки, которым промыли мозги.

Я не двинулся с места.

Второй толчок — сильнее, почти удар. Я шагнул вперёд, не оборачиваясь. Не потому, что испугался. Просто чтобы не доставлять им удовольствия тащить меня силой.

Пара шагов — мы вошли в тяжёлые металлические. Коридор.

Длинный, бетонный, уходящий куда-то вглубь. Лампы дневного света горели через одну, создавая полосатую, неровную тень. Воздух здесь был спертым, пахло ржавчиной и озоном.

Я шёл, запоминая окружающее пространство. Справа и слева — камеры. Тяжелые двери с крошечными толстыми стеклами окошками. В некоторых горел свет.

Очередной тычок в спину остановил меня у одной из дверей. Сбоку мигнул алый индикатор. Дверь разъехалась.

Я шагнул внутрь.

Камера оказалась тесной. Шагов пять в длину, три в ширину. Две койки. Ржавый рукомойник в углу. Унитаз без сиденья.

На одной из коек, облокотившись на стену сидел Девятый. Когда я вошел он устремил взгляд на меня.

— А ты что думал, новенький, — его голос прозвучал хрипло, — тебе разрешат здесь гулять весь день? — Полчаса. Эти ублюдки дают на прогулку полчаса. И то если повезёт.

Я сел на край кровати напротив.

— А что вы делаете здесь остальное время?

— Ничего. — Девятый снова уставился в стену. — Ждём. Кого-то забирают на опыты. Кого-то — в лазарет. А кого-то… — он замолчал, сглотнул, — кого-то забирают навсегда.

Он осекся. В ту же секунду его тело дёрнулось — резко, неестественно.

— Нет, — прошептал он.

Его взгляд стал стеклянным. Челюсть мелко затряслась. Руки, ещё секунду назад лежавшие на коленях, резко взметнулись вверх и вцепились в грудь — скрюченными пальцами.

— Нет, нет, нет…

Он начал сдирать с себя кожу.

Не царапать. Не чесать. Именно сдирать, методично, с какой-то пугающей целеустремленностью. Его ногти — грязные, обломанные — впились в бледную, тонкую кожу на груди, рванули вниз.

Красные полосы проступили мгновенно.

Он не кричал от боли. Он шептал это бесконечное, отчаянное «нет», а его тело продолжало совершать методичное, ужасное насилие над самим собой.

Я замер.

Это было… как будто кто-то другой, какой-то сторонний импульс, овладел его телом изнутри. Программа. Или приказ.

— Девятый! — Я резко подался вперед, схватил его за запястья. — Прекрати!

Он не реагировал. Его глаза были полны слёз — мутных, невидящих, — но в них не было осознания. Только животный, непреодолимый ужас и неуклонное движение рук, которые продолжали рвать кожу.

Я сжал его запястья сильнее, вкладывая в захват всю свою силу. Мышцы Девятого напряглись до дрожи, превратившись в стальные тросы, сопротивляющиеся мне с чудовищным внутренним усилием.

Он боролся не со мной. Он боролся с тем, что внутри него.

— Стой, — сказал я, и вложил в приказ всю свою силу.

“Прекрати. Ты слышишь меня? Остановись.”

Дрожь в его руках усилилась, стала противоречивой — будто две силы боролись внутри него, раздирая мышцы в разные стороны. Его взгляд на миг встретился с моим:

— Не… могу… — выдавил он сквозь стиснутые зубы. — Они… они не подчиняются…

И вдруг напряжение спало.

Руки Девятого обмякли, безвольно упали на колени. Он судорожно вздохнул — глубоко, рвано. Согнулся пополам, обхватил голову руками. Тихий, сдавленный стон вырвался из его горла.

Я медленно отпустил его запястья, отступил на шаг.

Что это было?

Перевёл взгляд на камеру. Индикатор мигал красным. Они смотрели. Они видели всё. Проверяли, как я отреагирую. Изучали. Записывали. Анализировали.

Внутри вскипела холодная, тягучая ярость. Кто им дал право так измываться над людьми?

“Эвелин,” — мелькнула мысль, обжигающая и бесполезная. — “И ты часть этого?”

Я не был уверен. И сейчас не мог думать об этом.

Девятый постепенно утих, превратившись в тихо всхлипывающий комок в углу. Я присел напротив него. Я продолжал рассматривать его. Никогда такого не видел.

Даже в самых страшных рассказах о “Чёрном Беркуте”, даже в отчетах, которые я изучал, готовясь к внедрению, об этом не говорилось. О контроле над телом. О возможности заставить человека подчиниться чужой воле.

Холодная волна страха прокатилась по позвоночнику.

Если они могут управлять телом — то выбраться отсюда может быть действительно невозможно. Но, он сопротивлялся. Значит, это не абсолютный контроль. Значит, бороться можно.

Я перевёл взгляд на Девятого. Он всё ещё дрожал, сжимая голову руками.

— Девятый, — тихо позвал я.

Он не ответил.

— Девятый, — повторил я громче. — Что это было?

Он поднял на меня глаза — красные, опухшие, полные отчаяния.

— Не знаю, — прошептал он тяжело. — Это просто… приходит. Как приказ… И ты не можешь не подчиниться. Ты всё понимаешь, ты хочешь остановиться, но тело уже не твоё. — он говорил сбивчиво, переводя дыхание.

Снова всхлипнул.

— Иногда это длится минуту. Иногда — час. А иногда… — его голос снова сорвался на шепот, почти неразборчивый, — иногда я боюсь, что однажды это не кончится.

— А раньше? — решил уточнить хотя догадывался каким будет ответ. — До того, как ты попал сюда, с тобой такое было?

Девятый покачал головой.

— Никогда. Это здесь. Это они сделали что-то. Два дня назад. — Он сжал пальцами виски, сдавил их так, что побелели костяшки. — Может, чип… может эти их уколы… я не знаю.

Сколько