Безупречная - Анастасия Аристова

в руке и Эвелин — чуть поодаль, сложив руки за спиной, с тем самым безучастным выражением лица, которое я уже много раз видел и ненавидел. Или боялся, — поправил я себя. — Боялся поверить, что это не маска.

Я обвел взглядом пространство.

Высокие стены. Серые, мрачные, угрюмые. Они уходили вверх. Небо было низким, тяжелым, затянутым тучами. Поверх стен — не просто колючая проволока, а что-то более сложное: сеть из тёмных блестящих жил, между которыми пробегали редкие синие искры. Электромагнитное поле.

Двор был пуст. Ни деревьев, ни кустов, ни даже травы. Только голый утрамбованный гравий под ногами и серая, давящая бетонная плитка. Моё внимание привлекла статуя неподалеку, в самом центре двора. Чёрная, угловатая, из материала, похожего на полированный обсидиан. Она возвышалась на невысоком постаменте.

— Ну что, — произнёс Михаил, широко разводя руки в стороны, словно обнимал весь этот серый кошмар. — Добро пожаловать в твой новый дом, Ян.

Я молчал, глядя на него, не доставляя ему удовольствия своей реакцией.

— Это прекрасное место когда-то, в двадцатом веке, было тюрьмой строгого режима, — продолжил он, не смущаясь моим молчанием. — Называлась она «Чёрный Беркут». Легендарная тюрьма, вырубленная в скале. Место, откуда не сбегали.

Он сделал паузу.

— Я усовершенствовал её, — добавил он уже тише, с гордостью. — Например, толщина стен по периметру — двадцать один метр.

Он взглянул на меня, проверяя, какое впечатление произвели его слова.

— Двадцать один метр бетона, — повторил он, и его низкий голос прокатился по каменному двору, отражаясь от глухих стен. — С арматурой нового поколения. Сейсмоустойчиво, огнеупорно, непробиваемо. Даже мысль о тоннеле... — он усмехнулся, — смешна.

Я перевёл взгляд на стену. Двадцать один метр. Я представил эту цифру и мысленно поморщился. Звучало плохо.

— И это ещё не всё, — вмешалась Эвелин.

Её голос прозвучал ровно, почти скучающе. Она шагнула вперёд.

Я следил за её движениями. Изучал. Пытался найти ту трещину в маске, ту деталь, которая доказала бы мне, что она всё ещё — та девочка из леса. Моя Эва. Но ничего.

— Эта конструкция, — она указала на статую, — гарантия того, что никто из заключённых не сбежит. Смерть ждёт каждого, кто шагнет за периметр.

Она сделала паузу, внимательно глядя на меня.

— Почему? — она наклонила голову, и в её глазах мелькнуло что-то, отдаленно напоминающее интерес. — Потому что стены — это лишь физическая преграда. При желании, упорстве и времени... физическую преграду можно преодолеть. Даже такую. Гений человека — в его изобретательности.

Она поджала губы:

— Мы зовём это устройство “Генератор Тишины”. Оно создаёт сферическое поле радиусом ровно в пятьдесят метров за внешней стеной. В этом поле не работает ни одна сложная электронная система. Более того...

Она посмотрела мне в глаза.

— ...оно вызывает катастрофический, мгновенный отказ в работе головного мозга. Проще говоря, человек умирает. Мгновенно и безболезненно. Твоя метка уже введена в базу для отслеживания радиуса.

Я смотрел на неё. На её спокойное, бесстрастное лицо. И в который раз думал: какого чёрта ты это делаешь? Все мои рассуждения о её невиновности начали таять.

— Ты можешь перелезть через стену, — добавил Михаил, скрестив руки на груди. — Можешь даже сделать это. Но сделав шаг в ту сторону... — он щелкнул пальцами, — ты станешь пустой оболочкой, которая упадёт за периметр. Мы даже убирать не будем.

Он улыбнулся. Довольный. Счастливый. Упырь.

— Зачем? — выдавил я. Голос прозвучал хрипло — горло пересохло и саднило. — Что вы хотите?

— Мы хотим наблюдать, — ответила Эвелин. — “Чёрный Беркут” — теперь лаборатория. А ты, дорогой Ян, — она почти пропела последние слова, — наш самый интересный объект.

Она медленно обошла меня по кругу, как хищница, оценивающая добычу.

— Ты — человек-ресурс, — продолжала она, не повышая голоса. — Выносливый, умный, изобретательный. И с чем-то... неведомым нам внутри.

Она остановилась прямо передо мной. Заглянула в глаза.

Я выдержал ее взгляд, не отвел глаз.

Михаил, наблюдавший за этой сценой, вдруг нахмурился. Опустил взгляд на гравий. Я проследил за его взглядом и понял: от моих ног, от лужи воды, которая вытекла из цилиндра, поднимался легкий пар.

— Эвелин, — голос Михаила стал жёстче, нетерпеливее, — а почему вода была тёплой, а не холодной?

Наступила тишина.

Я замер. Эвелин на долю секунды замерла, повернулась к Михаилу и твёрдо произнесла:

— Я точно помню, что наливала туда холодную воду.

Её голос не дрогнул. Ни один мускул на лице не дернулся. Но она явно лгала — я это чувствовал.

А затем она пожала плечами — небрежно, почти лениво — и выдвинула совсем уж абсурдное предположение:

— Возможно, — сказала она, — это тоже его суперспособность.

Я смотрел на неё, сдерживая эмоции.

Тёплая вода. Меня опустили в теплую воду, когда по всем инструкциям Спарты должны были опустить в ледяную. И Эвелин, которая “точно помнит, что наливала холодную”... врет отцу в глаза. Мысль о том, что она сделала так, чтобы мне не пришлось мерзнуть в ледяной воде растеклась теплом в душе.

Михаил прищурился. Секунду он смотрел на дочь, потом перевёл взгляд на меня. Я ухмыльнулся, давая понять, что не так прост.

— Хорошо, — медленно произнес он. — Как он это делает — тоже надо изучить. Также как и то, каким образом они принудили тебя стрелять по нашим машинам. Выпытай из него это.

Я оторопел от этих слов.

Принудили?

Я посмотрел на Эвелин. Она молчала. Её лицо — идеальная маска спокойствия.

Какая изобретательная лгунишка. Она врала отцу так же естественно, как дышала.

И вдруг мне стало страшно. Не за себя. За неё. Потому что если Михаил когда-нибудь узнает правду — он убьёт её. Не задумываясь. Не колеблясь.

— И что же, — я перевёл взгляд на Михаила, пытаясь сменить опасную тему, — эта тюрьма — для меня одного?

Михаил громко рассмеялся. Раскатисто, гулко — смех его эхом отразился от серых стен.

— С чего ты это взял? — он вытер выступившие слёзы — от смеха, наигранного, наверняка. — Таких, как ты, здесь больше ста. Образцов. Экспериментальных субъектов, — уточнил он, словно это имело значение. — Но ты, — он шагнул ко мне, приблизился вплотную, заглянул в глаза, — ты уникален.

Ещё раз хмыкнул:

— Идём, Эвелин, — Михаил развернулся и