Проклятие рода Прутяну - Лизавета Мягчило

Выбраться из пойманных не удавалось никому. Сломленные, они шли вперед с пустыми взглядами, повторяли все требуемое механическими куклами. Никто и никогда не решился бы навлечь на себя ярость Хозяина сразу после поимки. Все выжидали, надеялись на шанс, хотя бы крошечный шанс на побег.

Только слабоумный решился бы полуживым пробиваться через соломонаров Шаломансы к желанной свободе. К выходу.

О, он слабоумным определенно был.

– Ты погляди, сдох, что ль?

– Не может такого быть. – В голосе второго колдуна послышалось напряженное сомнение. – Велено же: морду смазливую содрать, в положенную одежду переодеть, в пеклову клеть затянуть. Простил его великодушный Хозяин, простил. Каждого ребенка родитель ремнем оприходует, если тот шкодит сильно. Красавчик, считай, ремня получил. Не мог он на тот свет отбыть, четыре века безумцу же.

В воздухе повисло напряжение, Иоска окаменел. Терпел каждый щелчок, каждый поворот предавшего его сустава, повинующегося чужой силе. Если бы дьявол велел его телу расползтись по органам, оно бы так и поступило…

– Без сознания, небось. – Утешая себя и напарника, колдун ударил по ребрам Иоски босыми пальцами с отросшими крупными ногтями. Тот не шевельнулся. – Ты это, панику мне не наводи, проверь-ка сердечко у этого пугала, я пока серьгу уберу, бесит блестяшка, сил моих нет, ажно дергает, понавешал…

Ему пришлось действовать быстро. Стоило лопатке с треском встать на место, Опря выбросил руку вперед, хватая переворачивающего его соломонара за седую нечесаную бороду. Резкий рывок, удар о стену, и по кулаку потекла липкая кровь, колдун осел, успев выдавить из себя лишь удивленный сип. Второй молча ринулся к выходу, Опря едва успел поставить ему подсечку.

Здесь, в школе колдунов, их учили терпеть боль и ее причинять. Их учили языкам всего живого, в их сумы складывали молотки для создания града, шепот ветра и грохот грома. Их наставляли, показывали, как приноровить любую стихию, как словом скрутить в узел человека. Но никого из соломонаров не учили уворачиваться от тяжелого кулака, летящего в зубы.

Считалось, что дьявол защитит своих детей от чужих дурных помыслов и дел. Только он никогда не лез в разборки в собственной проклятой песочнице. Соломонар закричал, заставляя Иоску подтянуться вперед, забросить свое тело с матраса на трепыхающегося старика, ударяя его лбом об пол и неуверенно садясь сверху. Шатаясь, ощущая, как мир плывет кругом, он ударил один раз, за ним другой, пока не услышал, как с влажным хрустом пробивается об пол, вминается в череп переносица. Тот забулькал, задергались в агонии дряблые, покрытые язвами руки. И старик затих.

Еще один урок школы – бренная плоть предает. Излишества, цветущая молодость и сила отвлекают от важного – души. Каждый уважающий себя соломонар предпочитал старческую немощь и нищету. Они брели по дорогам, едва переставляя ноги. Они несли слово, заставляли людей роптать, склоняя голову. Сколько же времени прошло, сколько поколений назад в них перестали верить? Люди больше не боялись остаться без урожая, они не боялись стихий. И не видели драконов над собственными головами.

Стянув с мертвого колдуна накидку, давно превратившуюся в тряпье, Иоска содрогнулся. С тяжелым стоном накинул капюшон на голову и побрел к открытой решетке, под пальцами щелкнул запираемый замок.

Совсем скоро несвободные души соломонаров вернутся в их тела, встанет на место каждая кость, втянется подсыхающая на полу кровь. Здесь нередко убивали друг друга. Удивительно, но чаще – душили.

Ковыляя по коридорам, низко склонив голову, он боялся молиться, боялся надеяться.

Их школа напоминала муравейник – старики сновали по коридорам, всюду слышался злой смех и препирания, где-то обещания кровавой расправы. Должно быть, с муравейником сравнивать Шоломансу не стоило – она походила на улей разъяренных ос.

Этаж за этажом он поднимался вверх, к солнцу, к заветной свободе.

Никто и никогда раньше не ковылял на переломанных ногах вперед, рассчитывая легко выбраться в день пленения. Никто не мог доползти до выхода и шагнуть в переносящее пламя, потому что мысли в головах четко не формулировались.

Никто… И Иоска боялся надеяться. Другого пути у него не было.

Ни один из сбежавших еще никогда не возвращался на место, в котором его поймали. Выходит, Иоска был идиотом вдвойне.

В центральном зале, как всегда, было малолюдно – статуя их Господина внушала страх и трепет, от одного взгляда на нее начинали ныть древние кости, а во рту появлялся соленый привкус. Соломонары не любили вспоминать о своих оплошностях, здесь же не думать о них было невозможно.

Горные породы, создающие стены, переливались десятками драгоценных камней, сияли золотыми жилами, под сводами высоких потолков порхали летучие мыши, их тонкие голоса разносились по всему залу, давили на перепонки. И среди всей этой природной роскоши гордо сидел на переплетенных в исступленных ласках телах сам Хозяин. Казалось, его взгляд следил за Иоской, когда тот, припадая на левую ногу, быстрым шагом ринулся к огромной чаше с черным пламенем. Как романтично… Сгореть здесь, чтобы вновь родиться там, в другом мире, существующем далеко за горами.

И он подумал о собственном доме, об уютной постели. Разве можно было не представить желаемое? После мук, которые Иоска пережил, ему с невероятной легкостью представилась ванна с горячей водой, нежно-фиолетовый плед, который он купил по пьяни, а затем запихал в дальний ящик шкафа. Пьяным вусмерть он его оттуда и достал – тот оказался на удивление теплым, спасающим от зимних кусачих морозов…

Он представил. А вокруг уже слышались тревожные окрики, поднималась суета. Приподняв голову, Иоска окинул зал беглым взглядом и тут же широко улыбнулся – на него смотрел старый друг. Старый предатель. Убийца его балаура.

Нож, вытянутый из кармана плаща, легко лег в руку. И в момент, когда его острие с хрустом вошло в глазницу предателя, он сделал шаг назад, кутаясь в черное пламя.

То опалило холодом и выплюнуло его у камина в собственном доме. Телефон на столе разрывался, и Иоска с тяжелым стоном потянулся за ним. Ноги тут же подогнулись, проклятый мобильник, задетый пальцами, упал на лицо. На экране высвечивался незнакомый номер, а дисплей показывал восемь утра. Иоска нахмурился, отвечая на вызов:

– Слушаю?

– Она у тебя? Господа ради, скажи, что Тсера у тебя, потому что иначе я сойду с ума, я уже готов дать вам свое благословение… – Дечебал по ту сторону трубки звучал по-настоящему испуганно, в голосе парня звенело напряжение. Чистый концентрат