Проклятие рода Прутяну - Лизавета Мягчило

– Она пропала?

– Да. Она была не в себе, кажется, убила нашу собаку, говорила что-то о стригоях… Я запер ее в комнате, а когда открыл – та была уже пуста. Иоска, она должна прийти к тебе, она просила переехать в твой дом, но я теперь не уверен, что ты приглашал. Здесь творится какое-то сумасшествие, кругом волки…

Все внутри закоченело, Иоска нахмурился, растирая пальцами переносицу.

– Я скоро буду. Не выходи из дома сам, ты все равно не сможешь ее найти. Дечебал, запрись и жди меня.

Еще пару минут после он слышал короткие гудки.

Глава 12. Вместе в вечности

Век за веком, ощущая жгучую боль, не имея возможности вздохнуть. Взмолиться. Отомстить.

Он сгорал заживо каждый свой проклятый день, каждую отчаянную попытку подняться из гроба… Пока не почуял ее. И тогда он обрел самое главное – надежду. С нетерпением алчно рыщущего у мышиной норы кота он чувствовал, как скользят руки Тсеры по его иссушенному телу. И видит дьявол, если бы он мог застонать, когда маленькие горячие пальцы скользнули к губам, он бы застонал. Выжал из пересохшей голодной глотки раболепный сип, притянул бы к себе. Напился… Голод мешался с вожделением, предвкушение гарцевало вдоль его хрупких, изъеденных временем костей. А когда в рот хлынула кровь, когда он почуял, как собственное проклятие юрким ядовитым вьюнком пустилось в ее кровь, он почти умер. Почти сошел с ума.

Держась до последнего, чтобы не вышвырнуть свое тело из серебра, не впиться в хрупкую нежную шею, не закончить пиршество на ее брате. Она должна жить. Тсер-ра… Маленькая рыжеволосая девочка, порождение его крови, единственная родственная душа.

Мысль о том, что вскоре ее кровь загустеет, а сердце остановится, – будоражила. Осознание того, что она это сотворила с собою сама, что ему не придется пугать, увещевать, убеждать, – заставляло трепыхаться в иссушенном теле гнилое сердце.

Господи… Он ненавидел всех святых и их лики, но, кажется, был готов молиться всем и каждому, когда удалось перебросить себя через стенку серебряного гроба. Вокруг звенели монеты, обжигающим дождем падали на лопатки, катились ребристыми краями по позвоночнику. А он не чувствовал, приникая пересохшими губами к полу, жадно слизывал каждую терпко пахнущую каплю. Сходя с ума. Выстанывая ее имя.

Тсер-ра…

И теперь, когда она, заплаканная, с припухшими покрасневшими веками и совершенно очаровательно подрагивающими губами, несмело шагала к окну, весь мир вокруг перестал существовать. Больдо едва сдержал свой порыв алчно вцепиться в раму, выгнуться навстречу протянутой дрожащей руке.

Сама. Несмотря на то что так яростно противилась его зову. Несчастное проклятое дитя. Еще не до конца обратившееся, но уже едва ли способное противиться воле своего создателя. Иногда в его сознании проскальзывала неприятная мысль, жалила, как наконечник вражеской стрелы. И выкручивая ее, выкорчевывая, Больдо недовольно склабился: «Если бы она не укололась о клык в тот день, если бы не начала обращаться, как бы она на тебя реагировала, чудовище?»

Плевать. Ему было плевать, что роилось в этой маленькой рыжей голове, – собственная жажда была куда значительнее, важнее. Он так отчаянно хотел уйти от своего одиночества…

Оконная створка с тихим скрипом растворилась, а тело стригоя напряглось, напружинилось. Один короткий рывок – и он будет внутри. Он так и поступил, стоило сквозняку открыть окно пошире. Тсера невнятно пискнула.

Тонкокостная, такая хрупкая… Он нетерпеливо застонал в ее приоткрывшиеся для поцелуя губы, прихватывая нижнюю, пуская соленую кровь. Пальцы скользнули в спутанные волосы, сжали, заставляя запрокинуть голову, открыть рот шире. Позволить попробовать больше. Поцелуй вышел терпким, жадным, почти злым. Благодарность за то, что впустила. Наказание за то, что медлила.

Она покорно открылась, выгнулась навстречу, прильнув к нему всем телом, приподнимаясь на носки, а затем принялась отвечать. Так нетерпеливо и страстно, что у него почти задрожали поджилки. Уклоняясь от губ, спускаясь своими по линии челюсти, кусая нежную кожу у глотки. А он довольно зажмурился. Как сопливый юнец, позволяющий питаться собой. Как жалкий человечишка, павший под чарами голодной стригойки.

Он чувствовал ее голод. И она его страсть чувствовала.

Не прекращая голодных широких глотков, Тсера провела дрожащей рукой у линии его ключиц, дальше, к двум сердцам, стучащим размеренно, неспешно и лениво. Еще немного, и они зайдутся, а их хозяин не сдержится, опрокинет девчонку на кровать, стянет с нее лишнюю одежду, чтобы вку…

Лениво плывущее сознание вскинулось, ринулось рычащим от злобы и обиды зверем, заставляя резко поднять руку и перехватить ее кисть.

Девчонка не растерялась, мелькнуло серебро в разжимающейся ладони, с тихим звуком упал на пол носок, которым она держала оружие, чтобы не обжечь собственные руки. И пахнуло гарью. Его почти швырнуло в воспоминания за шкирку – этот запах забивал его ноздри веками. Больдо плавился, горел до тех пор, пока в его теле не осталось ни капли крови. Стало просто нечему гореть.

Обжигая вторую руку, в которую упала вилка, Тсера сделала резкий выпад вперед, целясь в сердце. Больдо едва успел увернуться, ощущая, как с тихим хрустом плавящиеся зубцы входят аккурат между ребер и в легкое, как мир вокруг плывет, полыхает алым. А они, сжимая друг друга в объятиях, выпадают в окно.

Слишком высоко, она еще не до конца обратилась… Раздражение лизнуло глотку влажным языком. Ему пришлось дернуть ее на себя и рывком развернуться в воздухе, пытаясь замедлить падение частичным обращением. Сколько же сил он потратил, пока серебро вжималось маленькой рукой дальше, глубже, пытаясь нашарить глупую мышцу… Маленькая вздорная предательница.

Из лопаток вырвались два громадных перепончатых крыла, неловко взмахнули, прежде чем они рухнули в снег под окна, вздымая ворох ледяного крошева. Она тут же вскочила, пошатнулась и ринулась в сторону кладбища.

А он продолжал лениво наблюдать за тем, как крупные хлопья разукрашивают предрассветное небо. Медленно взгляд скользнул к окну, и Больдо бархатно рассмеялся – падая, Тсера умудрилась захлопнуть за ними створку. Озаботилась безопасностью брата, попыталась преградить ему путь…

Рядом засновали серые тени, тревожно подвизгивая на брюхе, приблизился приколич. Будь он уверен, что победит, – непременно вцепился бы Больдо в глотку. Только он не смог бы, и оба это знают. Псины рождены для служения, так пусть он делает то, на что годен.

Пошатываясь, Больдо сел, пальцы вцепились в почти ушедшую целиком за ребра вилку. Подушечки задымились, он нахмурился.

– Взять ее.

Тени тут же сорвались на бег, впереди послышалось нетерпеливое подвывание и тявканье. Началась охота.

А он с