Проклятие рода Прутяну - Лизавета Мягчило

Она слишком быстро добралась до нужной двери. Копош распахнула ее ногой, заставляя натужно затрещать и вылететь с верхней петли с оглушающим грохотом. Их едва не погребло под крошащимся деревом. И понимание, осознание того, что сила ее прибывает, вызывала животный ужас, заставляла верить каждому слову Больдо. Что будет с нею на рассвете?

– Ты все прекрасно понимаешь, он обратил тебя. Обратил?! – Голос сорвался на злой визг, когда Тсера отшвырнула Эйш к столешнице и схватила серебряный нож для конвертов.

– Ты не в себе, уймись! Дечебал! Дечебал! – Увернулась от короткого замаха Эйш так же молниеносно, как Тсера напала. Короткий рывок к подоконнику, и в руках подруги оказалась открытая пластиковая бутылка. В коридоре за спиной послышались поспешные шаги и отборная ругань брата.

Ей просто нужно коснуться кожи Эйш серебром, просто удостовериться, что та не начнет пузыриться, как пузырилась собственная. В воздух поднялся едкий запах паленой плоти, но Тсера так и не выпустила нож. Очередной рывок вперед. И Эйш выбросила ей навстречу руку с бутылкой.

Мир разукрасился в алый. Она завизжала. Ослепла, оглохла от пожирающей боли, падая, сворачиваясь в клубок, пока Эйш грубо выбила нож из руки ногой. Сквозь гулкие удары сердца в ушах Тсера услышала тихое шипение. Свистящее, скользящее по загривку, поднимающее волоски дыбом.

– У нас с тобой одни слабости, сучка.

Стригойка. Она действительно оказалась стригойкой, Господи…

И неожиданно для Копош та разрыдалась. Шаги Дечебала замерли совсем рядом, а Тсера слышала только обрывки глотаемых Эйш предложений.

– Больна, Дечебал, я давно хотела сказать…

Боль. Боль пожирала ее, щипала грудь, выжирала белки глаз, стекала святой водой по крупно дрожащим пальцам.

– Она убила не волка, я видела труп Ориона с разрезанным брюхом, я принесла меч, пошли, на нем клочья рыжей шерсти, а постель в крови видел? Она не ранена, она прирезала собаку прямо у себя в кровати, а затем вышвырнула в разбитое окно…

Гадина, проклятая гадина, разменявшая многолетнюю дружбу на убийцу. Тсера застонала, попыталась подняться. Кожа прекратила шипеть, но боль осталась, она тысячей игл пробивала новую кожу, перед глазами все плыло.

– …врача завтра, я почти уверена, что машина – ее рук дело, без меча здесь не обошлось, волки не могут. Посмотри, на простую воду она реагирует так, словно там кислота. На, смотри…

Послышался шум льющейся воды, Тсера тяжело поднялась. И тут же закричала, когда влажные руки Дечебала скользнули по шее, а затем и одежде, пропитывая ту святой водой. Брат подхватывал ее на руки.

Выгнулась дугой, зашлась визгом, пытаясь сбросить руки, снять проклятый свитер, освободиться…

– Тсера, господи, Тсера, все хорошо. Это я, это же я, Тсера!

Не пускал, крепко прижимал к себе, почти бегом направляясь в комнату. А она задыхалась, захлебывалась. Происходящее напоминало агонию.

– Запрем ее в комнате, Дечебал, так она не сможет выйти навстречу волкам, не навредит себе и не погубит нас, ты должен спасти ее.

Шумно дыша, Тсера замерла. Вцепилась в плечо Дечебала, резко мотая головой из стороны в сторону. Рядом трусила Эйш, Тсера видела, что взгляд ее лихорадочно горел, а губы дрожали от едва сдерживаемой ликующей улыбки.

– Нет, послушай, Дечебал, знаю, в это сложно поверить. Но она стригойка, это больше не наша Эйш. Не подпускай ее к дверям, не давай впустить Больдо. Слышишь? Ни за что его не впускай.

На скулах Дечебала заиграли желваки, он сильнее сжал челюсти, боком проходя с ней в комнату. Промолчал, а она с ужасом наблюдала за тем, как взгляд его выцветает, становится холодным и решительным. И она испугалась. По-настоящему испугалась, что потеряет его. Дрожащие пальцы прошлись по скуле, когда Дечебал опускал ее на кровать. Стоило попытаться сесть, он надавил на плечо, заставил распластаться на подушках.

– Нет, Дечебал, нет! Я в порядке! – Очередная попытка закончилась поражением. Кожу жгло, каждое его касание пробивало навылет, заставляло трусливо вжиматься в простыни, наблюдая за ним из-за соленой пелены. – Поверь мне, я умоляю тебя, просто поверь. Помнишь тот гроб внизу? Там правда лежал вампир, а те странные тетрадки – дневники. Там есть десятки дневников нашего рода. Прочти, прочти любой… Я смогу доказать…

– Тсера, все хорошо. Немного отдохни. Скоро рассвет, я дозвонюсь до Иоски, и мы отсюда уберемся. Ты же этого хочешь, да? Пока отдохни.

Он оставил на ее холодном лбу поцелуй. И Тсера с ужасом поняла, что на щеку упала слеза брата. Все внутри рушилось, крошилось. Она обреченно всхлипнула.

Яростно потерла глаза, пытаясь убрать пелену слез и жжение от святой воды, увидеть его четко, различить каждую эмоцию…

– Я люблю тебя, сестренка. Мы со всем справимся.

Она зарыдала в голос. Громко и отчаянно, как рыдала в девять, когда била колени, падая с велосипеда. Как рыдала, когда в детстве ей вправляли плечо, выбитое во время падения с дерева. Она плакала так, как когда-то захлебывалась воем на кладбище, когда первые комья земли ударялись о гробы родителей.

Дверь тихо прикрылась, зато оглушительно громко щелкнул замок. И ее накрыла тишина.

Все в комнате было прежним: полупустая тарелка с вычурной серебряной вилкой, на которой присохли кусочки мясного рулета; наушники, брошенные поверх сумки – похоже, Дечебал хотел послушать музыку в дороге; торчащая из шкафа штанина джинсов – собираясь впопыхах, свое он не все забрал. Наверняка рассчитывал вернуться сюда снова. А за окном клубился темный туман, сплетался в силуэт, стоящий на карнизе.

Шагая по коридору, надрывалась Эйш:

– И Иоске я бы не звонила, может, он что-то сделал с ней, что-то, что навредило психике. Насильники часто работают в правоохранительной структуре, знаешь?

Мелкая дрянь… Давясь рыданиями, доходящими до рвотных позывов, Тсера наклонилась к прикроватной тумбочке, а затем, шумно восстанавливая дыхание, спустила ноги на пол. И обреченно пошла к окну.

Впусти меня, ты больше никогда никого не потеряешь. Никто из нас не будет одинок.

Шоломанса[23]. Проклятая Шоломанса.

Открывая глаза, он уперся тяжелым взглядом в высокие своды черных потолков. Вверху завывал ветер, он пел о горе, о поражении. Он насмехался над контрасоломонаром[24], раскинувшим руки посреди темницы самого дьявола. Теперь Иоска Опря обречен.

Каждый вдох сопровождался острой болью, каждый выдох – искрами перед глазами. Сырой стылый воздух не желал скользить в легкие, обиженный на колдуна, он цеплялся когтями за глотку, выгибал шипастую спину и карабкался вверх, раздирая горло, заставляя закашливаться, сплевывая вязкую кровавую слюну.

Иоска зло рассмеялся, с болезненным стоном поворачиваясь на