Проклятие рода Прутяну - Лизавета Мягчило

Следующая запись была сделана через пару месяцев. Она была короткой, выведенной смазанными косыми буквами. Похоже, хозяин дневника был пьян или находился при смерти, Тсера с трудом разобрала слова:

«6 августа 1906 года. Адово пекло.

Господь наказал меня за длинный язык, теперь все монстры идут сюда. Они тянутся и тянутся, и нет им конца и края. Ламии, маястры и пажуры, вырколаки и триколичи[22] с приколичами. Они прут и прут, и нет моим рукам покоя. Я режу, стреляю и колю, я устал. Порою мне кажется, что холм этот – вход в адские врата, ибо сил здесь набрался Потрошитель немыслимых. Я чую его присутствие, вижу его в своих снах. Он ждет. И боюсь, мой век куда короче его. Рано или поздно он выберется, кто-то из нашей семьи откроет гроб».

Нахмурившись, Тсера медленно закрыла книгу. Из всего, что она сумела собрать по крупицам, стало ясно, что Больдо нельзя убить, но можно снова уложить в гроб, пронзив сразу оба сердца, и тогда он окажется в полной человеческой власти… пока не вытолкнет из себя дерево. А там дело за малым: опусти в серебро монет, пристрой на груди распятия и задвинь крышку гроба. Нервно хихикнув, она зажала рот ладонями и со стоном нахмурилась, уперлась лбом в подтянутые колени. Дневник соскользнул с ног и неприятно впился металлической вставкой в бедро, но ей было плевать.

Как Тсера могла выпустить многовековое чудовище? Почему, когда она зашла, гроб был уже открыт? Гроб… Сползая со стола, она зашагала к закрытому гробу, присела перед ним на корточки. На полу, где должны были засохнуть капли ее крови, не было ни единого развода, вообще ничего. Будто крови здесь не было вовсе.

И тогда Тсера зло толкнула крышку. Отчаянно, со всей силы, с удивлением отмечая, что та поехала в сторону слишком легко. Прилипшее к серебру мясо вскипело, оторвалось от ладоней, чтобы начать нарастать снова. А Копош замерла. Ей не нужно было рыться в серебряных монетах и искать портрет Больдо, чтобы убедиться, что именно знакомый ей мужчина – вампир. Ей не нужно было больше сомневаться, потому что позабытый на столе в кафе дневник лежал в гробу прямо на серебряном кресте с насмешливо загнутой на моменте чтения страничкой.

Этот садист спускался сюда. Несмотря на коридор из распятий, несмотря на собственную боль от касания к серебру. Он читал здесь, неизвестно чем еще занимался. Он самоуверенно спускался к месту своего пленения, уверенный, что никогда не ляжет больше в гроб.

Тсера подцепила теткин дневник двумя пальцами и выдернула его из благородного металла так же быстро, как выдергивала бы раньше из живого пламени. Под загнутой страничкой продолжалась ведущаяся до этого момента запись, Тсера не перевернула страницы обратно:

«…он не послушал ее, выволок Айоргу Копош за воротник и хлопнул дверью перед носом. Потом открыл и швырнул следом букет, а Лукреция ринулась рыдать в свою комнату. Я долго слышала, как она отчаянно захлебывалась слезами, переходила на рвоту и снова плакала. А когда она поутихла, я решилась поговорить, объясниться с ней. И каким же был мой ужас, когда я открыла двери и увидела ее болтающейся в петле? Я почти умерла. Это убило меня. Пульс ее совсем не прощупывался, я старалась услышать его долгие минуты после того, как стянула ее на пол. А затем я снова сотворила это. Можно ли проклясть человека дважды? Я не помню, как бежала в подвал с припрятанной после прошлого греха иглой. Но что никогда не забуду – глаза твари. Когда я занесла шприц над его грудью, замахиваясь, стригой приоткрыл глаза. Совсем чуть, но их голубизна, их прозрачность меня тогда поразила. Показалось, что даже будь его иссохшееся лицо таким ужасным всегда, можно было б душу отдать за один только пронзительный взгляд. Губы его приоткрылись, и он застонал, я чуть рассудка тогда не лишилась.

«Больше. Бери больше». И тварь улыбнулась. Испуганная, я и не думала противиться его просьбе, мне казалось, возьми я недостаточно, это Лукрецию не спасет, никак не вытянет. И эту тайну я хранила годами, не осмеливалась записывать, запретила себе вспоминать. Потому что в ту ночь, когда Лукреция бежала с Копошем, она уже была беременна. Девочкой. Я увидела ее сегодня, когда родная сестра решилась возвратиться и попытаться объясниться с отцом. В ту ночь я вернула к жизни не одного человека, я выкрала у смерти двоих. И незнанием этим пустила чудовище в мир. Когда сестра переступила порог, держа Тсеру за пухлую мелкую ручку, я лишилась чувств. Потом, приводя меня в себя, отец осуждающе кривил губы, считал, от радости. Нет. Никому не сказала и унесу этот крест с собой в могилу. Маленькая Тсера – порождение его крови. Рыжеволосая, настолько пронзительно голубоглазая… Она слышала его. Она доверила мне эту тайну, когда я подталкивала одеяло ей под спину, укладывая спать. «Он говорит тебе спасибо за невесту», так она сказала, целуя меня в лоб. Я почти умерла со страху. Ежели это правда, ежели он овладеет разумом девочки… Я должна была сказать Лукреции, объяснить ей все. И я это сделала. Сегодня она увезет отсюда детей. Увезет и никогда не вернется. Она пообещала мне, пообещала закрыть глаза на все мои мольбы даже тогда, когда мне станет слишком худо. Я не должна сдаваться, я донесу этот крест до конца жизни».

Тетя не выполнила это обещание. За это и извинялась перед Тсерой в ванной.

Она – часть древнего монстра, у них одна кровь на двоих. Дневник выпал из ослабевших пальцев, Тсера пошатнулась и уперлась руками в гроб, не обращая внимания на то, как сильно обжигает его стенка. Сунула кисть в ворох монет и все-таки вытянула на свет портрет. С него на нее смотрел тот самый Больдо. Чувственные губы, светло-голубые, насмешливо прищуренные глаза и огненные волосы. Настолько яркие, что окись железа, которую использовали в краске, выпирала над бумагой толстым крошащимся слоем.

Мерзкий кровожадный ублюдок, пробравшийся в ее спальню.

Громко захрустела десна под удлиняющимися клыками, Тсера испуганно и зло зашипела, с нажимом прижимая ладонь к губам. Словно это могло заставить их исчезнуть. Она совершенно не понимала, как ей дальше существовать.

К черту, пусть все катится в преисподнюю. Дорога до библиотеки снова показалась ей адом. Сколько часов она пролежала пластом на пыльном ковре у двери? Глядя на лики архангелов, беспомощно скребя пол ногтями, пытаясь отползти подальше