Проклятие рода Прутяну - Лизавета Мягчило

Его снова швырнуло в бой. На спину сопротивляющегося, отрекшегося от него балаура[25].

«Прости, дружище, по-другому я не смогу ей помочь».

Он пел о прощении, пел о раболепии. Пока ветер свистел в ушах, а чудовище под ним успокаивалось, льнуло к ледяным ладоням, а затем победно ревело, уносясь ввысь. Вместе они оседлали стихию, заставили разверзнуться небеса, ослеплять молниями, глушить громом, уничтожать ветром. С каким же наслаждением он пропускал позабытую силу через кровь? Дьявол, Иоска готов был расплакаться, как маленький ребенок. Отрекшись от колдовства, он выдрал из собственной души огромный, обросший чешуей кусок и постарался забыть его. Прижимаясь лбом к холодной чешуе ревевшего балаура, он поклялся, что больше его не покинет. Пусть встречи будут редкими, пусть к городу стянутся все соломонары проклятой школы, но он его больше не покинет, и, если будет суждено погибнуть, они погибнут вместе…

Воспоминания мелькали, как страницы волшебной книги, вытянутой из ученической трайсты[26]. Вот звенят стекла, вот навстречу вылетает громадная птица. Проклятие семейства Прутяну, безумие самой Валахии. Стригой. Потрошитель.

Яростный, как сам Сатана, тело Больдо мелькало во вспышках молний, он боролся со стихией. И всегда метил когтями в его сердце.

Раз за разом Иоска ломал его крылья, пока собственный балаур пропускал удары, замедлялся, заставляя ком напряжения разрастаться, тянуть вниз желудок. Если не сломить кровососа сейчас, придется спасаться бегством… Главное, дать время Тсере до рассвета, а там он сумеет рассказать ей о происходящем.

Когда под ревущим от досады вампиром, пытающимся обратиться человеком и с наскока вскочить на спину балаура, с грохотом проломилась крыша, Опря почти поверил в собственную победу. Уже почувствовал шероховатую кору на грубой ветке, которую он вгонит в сердце стригоя. И мир раскололся надвое. Его нашли. Мелодию их боя услышали.

Взревел балаур, острая боль в груди заставила захлебнуться криком. Пока перед глазами плясали белые пятна, Иоска пытался выровнять их падение, перетянуть большую часть боли на себя. Они умирали… И виной тому был злобно скалящийся у стены дома соломонар. Отродье, вцепившееся в него мертвой хваткой у магазина. Жалкий трус, три века называвший его лучшим другом, клявшийся, что согласится с любым его выбором.

Он молил Иоску о возвращении. А затем грозился убить, ежели тот покинет его окончательно. Что ж, каждый из них выполнил свою клятву – Иоска не вернулся. Он убил.

Удара об землю Опря уже не помнил, слышал глухой щелчок своего позвоночника, где-то на границе сознания промелькнула мысль, что он перестал чувствовать свои ноги. Иоска воспринимал все урывками. Боль окружала его, куда бы он ни пытался спрятаться, в какой бы угол ускользающего разума ни старался забиться, она следовала за ним. Боль, боль, боль. Последним, что он видел, был присевший на корточки рядом соломонар. Скрюченные старостью узловатые пальцы потянулись к кинжалу, торчащему в груди его неподвижного балаура. На снегу расцветали алые капли…

Следующий раз, когда Опря пришел в себя, он уже лежал на соломенном матрасе в углу камеры. Жирная крыса, усевшаяся на его животе, еще пару раз жадно дернула его за окровавленный карман рубахи и, когда ткань не поддалась, возмущенно пища, вприпрыжку унеслась в темноту угла, где продолжила копошиться. Наверняка лелеяла надежду, что контрсоломанар вновь потеряет сознание, а она сумеет добраться до чего-то более съестного. Носа, например.

Шаги за решеткой он не услышал – почувствовал. Так приближается неизбежный рок. Так уверенно шагает боль, несущая агонию и смерть. Так идет Хозяин.

Иоска протяжно застонал, принимая вертикальное положение. Камера тут же качнулась, хлынула носом кровь, и его вырвало на угол матраса. Едва не завалившись в зловонную лужу, он отшатнулся и снова оказался лежащим на лопатках. Прижатый собственной немощью, беспомощностью. От напряжения на шее взбухла вена, Иоска натужно зарычал, снова уселся, упрямо потряхивая головой.

Слабый соломонар – мертвый соломонар. Немощность здесь карается смертью и огненной геенной. Харкай кровью, разлагайся изнутри, будь почти мертв, но встреть Хозяина достойно.

Шаги затихли, а спина Иоски напряглась, он склонил голову, до рези вглядываясь в земляной пол. Стараясь дышать медленно, размеренно. Сколько бы веков ни прошло, он боялся. Каждый из них раболепно любил своего создателя и ужасался одновременно.

Волосы у виска затрепетали от чужого тягостного вздоха, дегтярная тень накрыла скрюченного в поклоне на матрасе контрасоломонара.

«Мое заблудшее несчастное дитя…»

– Прошу… нет…

Сухой щелчок собственных костей, запрокинутая голова и удар о матрас.

Боль. Больбольболь…

Она жрала его изнутри, перемалывала кости в крошево, тянула и разгрызала жилы. Лакала кровь. Бурлила внутри, выжигала все. Оставалась лишь она.

И Опря кричал. Скрюченными судорогой пальцами пытался зацепиться за матрас, остаться в этой реальности. В которой черти не накручивали его кишки на вилы, не вытягивали жилы, злобно хохоча, не выдирали глазные яблоки.

Иоска задыхался, захлебывался собственным криком и слезами. А тихий голос продирался через проклятые сгустки боли, заставлял плясать его, прикипая голым боком к адовой сковородке, почти нежно поучал.

«Переродившийся в утробе Шоломанса навсегда здесь и останется. Мое самонадеянное глупое дитя, ты научишься, ты вспомнишь: жемчужина лежит на дне морском, а падаль плавает на поверхности. Человеческие жизни ничто. Человеческая слабость ничто. Человеческая бренность ничто».

Еще чуть-чуть. Еще немного, и все закончится.

Он давно охрип, пока трещали его кости, выворачивались с громкими щелчками суставы, Иоска давился воздухом и слезами. Жалкий сопляк, которому суждено сдохнуть в застенках бывшей школы. Слабак.

Он молился о скорой смерти.

Казалось, болеть уже нечему. На матрасе больше не осталось Иоски – освежеванный кровоточащий кусок мяса, сплошной оголенный нерв. Выжженное ничто. Пустота.

Ни на миг он не потерял сознания. Ни когда кости ломались, ни когда они срастались обратно. Каждая секунда в собственном теле, пока он с хрипом глотал воздух, прижимаясь разбитым лбом к холодному полу, казалась проклятием.

Дьявол любил воспитывать своих детей. Он был благодушен, оставляя девять из десяти живыми. И они невероятно редко совершали ошибки.

Опря рассмеялся над собственным дурным положением. Сколько прошло времени, прежде чем урок окончился? Прежде чем он вновь остался один?

Гул крови и хруст ребер не позволили расслышать другие шаги – настоящие, отдающиеся по полу едва ощутимой вибрацией. Шли двое.

– Ух и здорово Хозяин поработал, ты только посмотри… – Благодушный хохот соломонара ударил по перепонкам, Иоска замер, не поднимая головы от пола. Он знал, что последует дальше: месяц на воде и плесневелом хлебе, два – за переписыванием соломонарских писаний, три – линчуя