Проклятие рода Прутяну - Лизавета Мягчило

«12 августа 1640 года. Тырговиште.

Все закончилось, Господь, не могу уразуметь то, что мы покончили с тырговиштскими монстрами. Все едино считали, что чудовище одно, но как же они ошибались… Мы изловили Больдо Потрошителя, преданного названым братом Колосожателем. Я осмелился записать это лишь спустя две полные луны, когда руки перестали трястись, а разум попустило опосля цуйки. Мы бы не изловили его, кабы Влад не предал его. Два чудовища, они оставляли за собой пустые «дома радости», складывая из частей тел куртизанок невообразимое. Они выворачивали людей, как рыбу потрошат на рынках, измывались, глумились над трупами, осрамляя тела и в посмертии. В первую охоту наших Прутяну меня вырвало. Помню, как сейчас: позорно замарал доски пола, видя, как головы куртизанок пристроили между изломанных, широко разведенных ног, запихав в глазницы бутоны увядших цветов, вбив в черепа у лба ржавые гвозди. Среди этого ада, крови, полчища мух и запаха гнили на стене висела и бедная старуха стапана[21]. Прибитая с раскинутыми в стороны руками, совсем как наш милостивый Господь прибит к кресту. Эти твари насмехались над всем, что было свято для люда. Высмеивали.

Мы поймали их, когда занималась заря. Монстры не успели укрыться после своего буйного гуляния. Ошалевшие от моря крови, перепачканные сверху донизу, они почти растеряли всю внимательность. Ринулись прочь от погони, обращаясь собаками – один рыжей, другой черной. И проклятые лапы занесли их в уготовленный нами тупичок на краю улицы. Мы готовились долго, западня стояла у каждого из оставшихся пяти «домов радости», мы точили колья, молились Господу Богу, меняли золото на серебро. Мы зажали их в одном из углов, закрыв спасительное небо серебряной сетью. Колья пробивали их тела, а они ломали, грызли дерево, как бешеные псины, одному из наших выдрали руку. Он так и истек кровью, не дождавшись подмоги от братьев. А когда мы обездвижили Цепеша, когда он беспомощным жирным пауком застрял среди зубьев и серебряных монет, когда неумело прикрылся названым братом от очередного удара и прошедший навылет кол впился и в его грудь, мы решились убрать одну из сторон серебряной клети.

Решились и отчаянно об этом пожалели: Цепеш лукавил. Второе сердце стригоя не было пробито, Господь не принял его к себе. Я помню, с каким хрустом он стянул свое тело с кола, как, послабевший, дернулся вперед, выдирая клыками кусок мяса с моей руки. Поныне я не изловчился писать левой так же славно, как когда-то писал своей правой. Теперь в ней недостает жил, она висит неподвижно.

Он бежал, бежал, предав своего соучастника. Потрошитель стался нашим. Решившись спалить его на рассвете, мы с ужасом глядели, как чадило его тело, а затем двигалось, пытаясь вытянуть из груди уголья от колов. Сколько же стригоев мы перебили, сколько голов стоит в наших домах в тайных комнатах. А этих не брало. Прародители греха, адовы отродья… Больдо не брало ни серебро, ни святая вода, ни молитвы. Каждый раз мясо нарастало на кости, стягивались жилы, его невозможно было обезглавить или сжечь. Мы пробивали оба его сердца разом, но колья выталкивало, стоило второму оказаться под кожей. Когда мы сошлись на том, что неплохо бы сходить за советом к старой цыганке, та огорошила нас коротким ответом, данным скрипучим голосом: “Исдохнет тот, познав любовь. Простит Господь его и примет лишь тогда, когда сердца его сбросят груз ярости и ненависти, когда в душе ядовитым цветом прорастет забота о ближнем своем”. И раз ее наказ не осуществить, мы решили спрятать его, защитить от чистого зла бедный люд. А когда мы изловим Колосожателя, его гроб ляжет по другую сторону Валахии, там, где они не смогут дотянуться друг до друга даже в мечтаниях. Уверен, рано или поздно мы найдем иной способ справиться с ними. А пока остается лишь молиться за наши грешные души».

Буквы поплыли перед глазами, Тсеру покачнуло.

Два сердца. Стригои. Колосажатель. Она помнила каждую из легенд о Владе Цепеше, помнила текст романа о вампире Дракуле. Даже Дечебал, не любящий так нежно литературу, сравнивал все страшные места с вампирским обиталищем. Выходит, это все правда? Она пролистала еще несколько лет, но нигде больше не встречала информации о тырговиштских монстрах. Были еще стригои, в основном стригойки. Они сбивались в опасные стайки и пожирали всех, кого видели на своем пути. Пару раз охотнику пришлось убивать колдунов, рискнувших подчинить себе красавиц-вампирш. Тогда тех охватывало слепое отчаяние, и кто-то из семьи Прутяну погибал. Раньше их род был воистину огромен. Неудивительно, что с такой деятельностью к двадцать первому веку они с братом остались последними, унаследовавшими кровь охотников.

Она металась из столетия в столетие, скользила по десятилетиям, пока не нашла новую запись, в которой упоминался Больдо. На этот раз речь шла о переезде в новый дом.

«11 мая 1906 года. Братишор.

Поместье готово, вчера я принял работу отделочных мастеров, как же славно все вышло. Миро удивился, доделывая скрытую комнату по моему заказу, он попытался пошутить о том, что там целые горы тел припрятать можно, а я подозрительно схож с душегубом. Я отсмеялся, посетовал на малышню, рисующую на дорогих книжицах. Не говорить же ему, что убийцу я везу с собой в одном из ящиков, в котором скрыт серебряный гроб? Этот монстр никак не желает дойти. Не кормленный столетиями, он держится за жизнь так цепко, что грешную душу никак не отделить от тела. Сколько всего мы перепробовали, единожды тварь даже отпевали, но он так и не дошел до Господа. Должно быть, его лик всевышнему отвратен.

А дом… Славная работа, искусная. У фундамента влит жирный серебряный обручек, на дверях примостили серебряные ручки. Женка как-то посетовала, что их скрутят в первый же день нашего отъезда, а я и прислушался, велел покрасить их черным цветом. Суть остается та же: этот дом наистрожайшая для него тюрьма. Клеть, из которой ему будет сложно выбраться и совсем невозможно вернуться. Сбеги Потрошитель, обратно порога он не переступит, пока двери не будут открыты добровольно домочадцами, властителями крови Прутяну. Каждый из наших знает, как он выглядит, для надежности в гроб мы примостили один из его портретов, он лежит под пятками монстра – мой прадед снасмешничал. Никто бы его не пустил, воротись он за местью. Отныне на этом холме