Проклятие рода Прутяну - Лизавета Мягчило

– Я задремала.

Он едва слышно буркнул в ответ «оправдана» и нерешительно повернулся, пытаясь рассмотреть ее через полуприкрытые веки. Убедившись, что сестра не щеголяет с голым задом и уже тянется к его спортивным штанам, возмущенно дернулся вперед, почти вбивая в грудь Тсеры ее одежду и выдирая из цепких пальцев собственную.

– Ну уж нет, заляпаешь непонятно чем, я потом вовек не отстираю, порть свое, дамочка…

– Как будто ты когда-то стирал сам. – Устало улыбнувшись, она пару раз ради приличия дразняще дернула его одежду на себя, затем разжала пальцы и поймала бесформенный комок из темно-серого свитера и растянутых домашних брюк с цветочным принтом. Ох и насмеется Иоска, когда увидит ее в настолько стильном образе. – Спасибо, Деч. Спасибо за все.

Он попытался сохранить шутливый тон, несмотря на то насколько хронически сильно от него тянуло напряжением и усталостью. Щелкнул ее по носу и тут же брезгливо стер с пальцев розоватую каплю воды.

– Собирайся и звони своему другу. Ты уверена, что переезд не подождет до утра?

Она отрывисто кивнула, затянула в жгут влажные спутанные волосы. Лучше убраться из дома сейчас же. Неизвестно, погиб ли приколич или выбрался, растерзав Больдо. Тсере было совершенно не любопытно, какой из монстров выжил и когда он придет по их души.

– Да, мне нужно еще пару часов, можешь подремать. Подскажи, ты не видел старый потрепанный дневник? Я стянула его из той комнаты внизу.

– Дневник Дайчии?

Его уточняющий вопрос обнадежил, Тсера оживилась, еще раз сжимая получившуюся гульку волос над ванной. Зазвенели стекающие по пальцам теплые капли.

– Нет, я перебрал все твои вещи, кажется, даже запер в чемодан что-то лишнее, но никакого дневника нигде не было.

Надежда тут же съежилась, поблекла, задыхающейся полудохлой дрянью поползла в другую от Тсеры сторону.

– А в сумочке? Ты открывал мою сумку?

– Там тоже не было, я впихал в нее гору пузырьков с зеркала…

Пузырьки принадлежали Дайчии, но это было последним, что сейчас волновало Тсеру.

Мысли путались, обгладывали ее, вылизывали горячими языками растерянности каждую косточку. Стоит ли намекать Дечебалу на ненормальность происходящего? Как мягче донести все это и попросить обходить Эйш стороной?

Дневники. Их еще много, Тсера покажет ему с десяток других, найдет только нужное… Стараясь, чтобы голос звучал легко и уверенно, старшая Копош потянулась к брату, прижалась щекой к груди, слушая, как беспокойно частит его сильное молодое сердце.

– Все будет хорошо, Деч, запрись в комнате и поспи, я постучу, когда мы будем выезжать. Хочу закончить еще несколько дел.

– Меня сейчас прибило извращенным дежавю. Напугавшую тебя бабку помнишь? Тогда я играл роль защитника и просил тебя запереться. – Он устало рассмеялся, чмокая ее в макушку, а Тсера внутренне сжалась. Для Дечебала дом казался относительно безопасным местом, он переезжал скорее для того, чтобы успокоить волнующуюся сестру. А она промолчала. Не рассказала о том, что у чудовищ есть руки, что они способны пройти через двери или вынести их силой, пролететь через битое окно.

– Я люблю тебя, засранец. Иди спать.

Неохотно отстранившись, Тсера вынырнула за двери и прикрыла их за собой. Крикнула требовательное «запрись!», пару секунд послушала хохот брата после щелчка замка. А затем началась ее гонка. Попытка обогнать несущееся галопом сердце в груди, обогнать ужас, пытающийся вцепиться сзади в лодыжки, сбить ее с шага. Тсера запирала двери и окна дрожащими от нетерпения и возбуждения руками. Перепрыгивала через пять-шесть ступеней, с удивлением отмечая, что раньше никогда в жизни бы так не прыгнула. Рыжая молния, остановившаяся лишь тогда, когда ее обожгло дикой болью в коридоре с распятиями. Тсера пораженно взвизгнула, отскакивая обратно в темноту и тепло библиотеки.

Она не могла пройти. Кожа на кистях еще шипела, волдыри лопались с сочным тихим звуком и затягивались обратно. Теперь Копош стала неугодна самому Господу.

Она становится стригойкой, если уже не стала… До последнего надеясь, что ее подозрения пусты, что с ней такого приключиться просто не могло, теперь Тсера с ужасом следила за тем, как медленно стягивалась пузырящаяся на пальцах кожа. Она почти не чувствовала физической боли – душевная прибила к земле куда сильнее. Страх от осознания заставил захлебнуться, закусить губу, ощущая, как мир перед глазами подергивается соленой влажной пеленой.

Если она сделает шаг вперед – снова будет больно. Если она осмелится – наверняка не выживет, ей не хватит сил.

А там, за дверью, был шанс узнать, как все остановить. Были дневники, ведение которых Дайчия считала глупостью. Знала бы тетка, что записи семейства когда-нибудь смогут спасти ее потомкам жизнь… Тсера сделала шаг вперед, упрямо сжала зубы.

Словно ступила на адскую сковородку, с тяжелым стоном сжимая челюсти. Боль. Такая чистая, кристально-алая… Она целовала веки и сжигала ресницы, в воздух поднялся запах паленого мяса, а Тсера продолжала идти. Вперед, к двери с серебряной неказистой ручкой под взглядами Христа, висящего на распятиях. Он глядел на нее с сожалением и пониманием, он прощал. И звал за собою. Она почти поверила в то, что не дойдет. И тогда пульсирующий алым мир померк, стал черно-белым, а Тсера взялась за ручку уже почти без ощущения боли. Агония просто выжрала все внутренности, больше было нечему болеть, кожа напоминала сплошной потрескавшийся угольно-черный струп.

В помещение она выпала боком. Гулко ударилось о пол тело, дневные лампы слепили, резали глаза. Тсера шумно дышала. Вдох-выдох, так мелко, что воздух почти не попадал в легкие, но вдохнуть сильнее было невозможно, она бы рассыпалась на части. Вдох-выдох, совсем по чуть-чуть, пока кожа затягивалась, отпадали струпья, а голод становился сильнее, до ужасного ярче, он сворачивал спазмом внутренности. Копош возблагодарила Господа за то, что не попросила Дечебала спуститься вместе с нею. Она бы сожрала его.

Поднимаясь на четвереньки, Тсера попыталась встать в полный рост. Покачнулась и снова распласталась на полу. Сетуя на несправедливость судьбы и существование в ничтожной шкуре кровососа, она поползла вперед на четвереньках. Подтянулась, упала брюхом на стол и устало уткнулась в столешницу лбом, наобум вытягивая дневник из центра. Стоило попытаться сесть, и мир вокруг плыл, тогда она просто перевернулась на спину и открыла пожелтевшие от времени страницы.

Монстры, нечисть, осуждение и непринятие собственного существования… Все было не то. Глаза носились по строчкам, запинались на неразборчивых буквах незнакомых почерков. Звенели цепочки, когда она нетерпеливо бросала один дневник и тянулась к следующему.

Нужное она нашла в восьмисотых годах. Прочитала половину нудного описания дня, перелистнула страницу, а затем запнулась на нужных строчках. Сердце замерло, Тсера