Осколки первой любви. Его наваждение - Лена Бонд

– Мамочка, перестань себя винить, – беру ее за плечи, заставляя посмотреть мне в глаза. – Ты ни в чем не виновата, слышишь? Ты работала на двух работах. Какая мать подумает, что ее сын может поднять руку на сестру?

Но мама качает головой, и в ее глазах такая всепоглощающая боль, что становится трудно дышать.

– Я могла дога-даться, что так бу-дет, – говорит она с невыносимой горечью. – Но отка-зывалась верить в это.

Я напрягаюсь, чувствуя, как холодок пробегает по позвоночнику.

– Что ты имеешь в виду?

Мама смотрит на меня долгим пронзительным взглядом, и я вижу, как она принимает мучительное решение. Ее глаза снова наполняются слезами, но теперь в них появляется решимость, смешанная с отчаянием.

– Отец Стаса… был злым, жесто-ким челове-ком, – наконец произносит она, и каждое слово падает, как камень в тихую воду.

Я хмурюсь, пытаясь понять скрытый смысл ее слов и ощущая, как внутри разрастается тревога.

– Почему ты говоришь «отец Стаса»? – спрашиваю я медленно, с осторожностью, словно ступая по тонкому льду. – Разве он не мой отец тоже?

Мама качает головой, и мир вокруг меня начинает сжиматься.

– Нет, – шепчет она. – Вы род-ные… только по мне. У тебя… дру-гой папа.

Земля уходит из-под ног, реальность кружится в безумном вихре. Я смотрю на маму, не в силах осознать то, что она только что сказала. Стас – мой единоутробный брат? У меня другой отец? Всю жизнь я жила с мыслью, что он бросил нас, даже в какой-то момент поверила Стасу, что он ушел из-за меня… Может, поэтому он и ушел? Когда узнал, что мама беременна от другого?

– Кто? – только и могу выдавить я. – Кто мой родной отец?

Но мама вдруг хватается за сердце, ее лицо искажается гримасой боли. Она открывает рот, пытаясь что-то сказать, но не может произнести ни звука.

– Мам! – Я в панике вскакиваю. – Мама, что с тобой?!

Она бледнеет на глазах, ее губы приобретают зловещий синюшный оттенок. Я зову на помощь, дрожащими пальцами пытаюсь набрать номер скорой.

– Помогите! – кричу я, видя, как мама безвольно оседает на скамейке. – Кто-нибудь, пожалуйста! Маме плохо!

К нам бегут сотрудники реабилитационного центра, кто-то в белом халате склоняется над ней, проверяет пульс. Я стою рядом, сжимая мамину руку, боясь отпустить, словно это может удержать ее здесь, со мной.

– Держитесь, скорая уже едет, – говорит мне медсестра, но ее голос доносится как сквозь вату.

Все происходящее кажется кошмарным сном. Вот только я не могу заставить себя проснуться. Мамино восковое лицо, суетливые движения медперсонала, пронзительный вой сирены скорой помощи, разрезающий воздух. Я держу маму за руку и шепчу, как священное заклинание:

– Держись, мамочка, пожалуйста, держись. Я люблю тебя. Все будет хорошо.

Но внутри меня бушует ураган чудовищной силы, который разрушает все внутри меня до самого основания.

Приезжает скорая, и маму бережно, но быстро перекладывают на носилки. Я иду рядом, не отпуская ее руки, пока нас безжалостно не разделяют у дверей реанимобиля.

– Вы родственница? – спрашивает врач, окидывая меня оценивающим взглядом.

– Я ее дочь, – отвечаю, и меня пропускают в машину. Понимаю, что каждая секунда сейчас может стоить маминой жизни…

* * *

Через три часа захлопываю дверь такси и застываю перед подъездом нашего с мамой нынешнего дома. Ноги словно налиты свинцом, каждый шаг дается с трудом, а в голове лишь пустота – звенящая, оглушающая, от которой хочется кричать. Пару часов назад мамы могло не стать. Эта мысль впивается в сознание острыми когтями, раздирая душу на части. Врачи с тревогой в глазах произнесли страшные слова: «угроза повторного инсульта». Я знаю, что это значит, – когда организм еще не восстановился после предыдущего удара, второй почти всегда становится смертельным приговором. Все обошлось, но я до сих пор не могу прийти в себя. А еще мамины слова до сих пор отдаются эхом где-то внутри. Не могу осознать их полностью, принять то, что она сказала. Мозг, словно защищая меня от невыносимой правды, отгораживает от реальности прозрачной, но непробиваемой стеной.

Рука механически ныряет в сумку, нащупывая холодный металл ключей. Прикладываю брелок к домофону – дверь открывается с протяжным стоном, будто разделяя мою боль. Лифт поднимает меня на восьмой этаж, а я даже не помню, как нажимала кнопку. Все происходит в каком-то сюрреалистичном кошмаре, где я лишь безмолвный наблюдатель собственной жизни.

Ключ с металлическим скрежетом поворачивается в замке, и дверь распахивается настежь. Я делаю шаг в прихожую, и тут же из кухни вылетает Кирилл. Его лицо искажено тревогой, волосы взъерошены, словно он в отчаянии раз за разом пропускал их сквозь пальцы.

– Аня! Наконец-то! – Он подходит ко мне, пытаясь заглянуть в глаза. – Что случилось? Я звонил тебе, наверное, раз двадцать! Где мама?

Я смотрю на него, и его лицо расплывается перед глазами, как акварельный рисунок под дождем. Только сейчас осознаю, что плачу, – горячие слезы текут по щекам, но я их не чувствую. Как будто это не мое лицо, не мое тело, не моя боль.

– Мама в больнице. – Мой голос звучит безжизненно, внутри что-то сломалось. – Ей резко стало хуже.

– Господи. – Кирилл бледнеет. – Что врачи говорят? Это серьезно?

Пожимаю плечами, не в силах произнести ни слова, так как горло сдавливает невидимой удавкой.

– Надолго она там? – спрашивает он, осторожно касаясь моей руки.

– Не знаю. – Я качаю головой, ощущая, как внутри все съеживается от боли. – Я ничего не знаю…

– Почему ты не брала трубку? Я же с ума сходил! – В его голосе прорывается нотка обиды.

– Мне было не до разговоров, – отвечаю я, отстраняясь от его руки, как от чего-то обжигающего. – Извини…

Кирилл понимающе кивает, хотя я вижу, что он задет моей холодностью. Но мне все равно. Внутри меня – бездонная пропасть, заполненная острой, пульсирующей болью, и для других чувств просто не осталось места.

– Ты будешь ужинать? – спрашивает он мягче. – Я приготовил куриные отбивные и макароны.

Запах еды доносится из кухни, но от одной мысли о пище меня начинает тошнить.

– Ничего не хочу, – отрезаю я и прохожу мимо него в комнату, как мимо призрака.

Падаю на кровать прямо в одежде, сворачиваюсь калачиком и обхватываю колени руками, словно пытаясь удержать себя, собрать заново. Мысли кружатся как стая голодных воронов, терзая сознание.

Мама в больнице. Снова. Зачем я только набросилась на нее с расспросами? Она столько лет держала в себе тайну о моем