Осколки первой любви. Его наваждение - Лена Бонд

– Ну, если что-то изменится, дай знать, – говорит Наталья Егоровна, возвращая меня к реальности. – Будет незабываемо. Руслан Витальевич не скупится на корпоративы. Кстати, он сказал, что можно приглашать вторых половинок. Так что, если у тебя кто-то есть, приводи с собой.

Честно говоря, мама – это не единственная причина, по которой я отметаю любые мысли о корпоративе. Одна мысль о том, что Кирилл и Руслан снова окажутся в одном помещении, вызывает у меня почти физический дискомфорт, словно кто-то сжимает мои внутренности ледяной рукой.

– Спасибо за информацию, я подумаю, – отвечаю скорее для приличия и спешу попрощаться. – Ладно, я побегу. Сейчас отправлю вам документы. Хорошего дня, Наталья Егоровна.

В своем кабинете падаю в кресло и закрываю глаза на секунду. Голова гудит от бессонницы, от напряжения, от водоворота противоречивых эмоций, захлестывающих меня с головой. Я включаю компьютер и погружаюсь в работу, стараясь не думать ни о чем, кроме цифр и юридических формулировок. Все это помогает отвлечься, словно обезболивающее, притупляющее душевную боль. Но к полудню беспокойство берет верх, и я, не выдержав, звоню секретарю Руслана.

– Алеся, добрый день. Руслан Витальевич на месте? Мне срочно нужны его правки по договору, который я закончила вчера.

– Добрый день, Анна Александровна, – отвечает Алеся своим обычным манерным тоном. – Руслана Витальевича сегодня не будет. Но он просил передать, что с договором все в порядке и вы можете готовить остальные документы.

– Спасибо, – говорю я и поспешно кладу трубку, чувствуя странное разочарование.

Значит, его нет сегодня. Может, из-за меня? Из-за вчерашнего? Из-за прокушенной губы и пощечины? От этой мысли становится неуютно. Все-таки я перегнула палку. Можно было просто сразу оттолкнуть его, сказать «нет». Зачем было кусаться и бить, как испуганный подросток?

От этих мыслей меня отвлекает телефонный звонок из реабилитационного центра.

– Алло… – настороженно отвечаю, уже боясь звонков оттуда.

– Анна Александровна? Это Ирина, медсестра из реабилитационного центра, – Голос в трубке звучит взволнованно, но в нем слышится такая неприкрытая радость, что мой страх начинает отступать. – У меня для вас потрясающие новости!

Мое сердце пропускает удар.

– Что случилось? С мамой все в порядке?

– Да, более чем! – восклицает она. – К вашей маме практически полностью вернулась способность говорить! Это произошло буквально час назад. Они с логопедом занимались обычными упражнениями, и вдруг она начала произносить целые предложения!

Я не верю своим ушам. Слезы наворачиваются на глаза.

– Вы… вы уверены? – Мой голос дрожит и срывается, как у маленькой девочки.

– Абсолютно! Она говорит еще медленно, некоторые слова по слогам, но в целом речь почти полностью вернулась. Это настоящий прорыв! Такое случается редко, но бывает – функции восстанавливаются внезапно, как будто что-то щелкает в мозгу.

Я не могу сдержать рыданий, которые рвутся из груди. Все остальные проблемы и заботы мгновенно меркнут, становясь ничтожными и мелкими. Мама может говорить! После бесконечного месяца мучительного молчания, после всех этих отчаянных попыток произнести хоть слово она снова может говорить!

– Спасибо, Ирина, – выдавливаю я сквозь слезы, захлебываясь от переполняющих меня эмоций. – Я.… я приеду сразу после работы. Спасибо вам огромное!

Оставшиеся часы тянутся невыносимо медленно. Не могу сосредоточиться ни на чем, постоянно смотрю на часы. Наконец мой рабочий день заканчивается, и я буквально вылетаю из спортклуба, даже забыв попрощаться с коллегами.

В реабилитационном центре меня встречает улыбающаяся Ирина.

– Людмила Михайловна вас ждет, – с теплотой в голосе произносит она. – Идите, она в общей комнате.

Я почти бегу по коридору. Сердце колотится, как у марафонца на финише. И вот вижу ее – мама сидит в кресле у окна, опираясь на ходунки. Когда замечает меня, ее лицо озаряется такой светлой, такой живой улыбкой. Я не видела эту улыбку так давно, что уже почти забыла, как она выглядит.

– А-неч-ка, – произносит она по слогам. – Моя ма-лень-кая.

Я бросаюсь к ней и обнимаю, стараясь не делать резких движений, чтобы не причинить боль. Слезы непроизвольно текут по моим щекам.

– Мамочка, – шепчу я, задыхаясь от счастья. – Ты говоришь. Ты действительно говоришь.

– Да, – она кивает, и ее голос, хоть и медленный, звучит для меня прекраснее любой музыки. – Я мо-гу го-во-рить.

– Я так счастлива, мамуль. Теперь все будет хорошо, – говорю, гладя ее по руке. – Речь уже вернулась, остальное не за горами. Мы справимся, моя родная.

Достаю телефон, чтобы вызвать такси, но мама останавливает меня, положив свою руку на мою, и в ее глазах появляется какое-то новое выражение – решительное и тревожное одновременно.

– Нет, – говорит она, медленно, но удивительно четко. – Да-вай прой-демся. Нам на-до по-го-ворить.

– Но ты уверена? Не устанешь?

– Уве-ре-на, – твердо кивает она. – Дома Ки-рилл. А нам… нам на-до по-го-ворить нае-дине.

Что-то в ее тоне заставляет меня насторожиться, но я киваю, помогая ей надеть легкую курточку.

– Хорошо, мам. Как скажешь. Только не торопись…

Выходим на улицу. Сегодня удивительный, прекрасный день – тепло, но не жарко, солнце мягко струится сквозь изумрудную листву деревьев, окрашивая все вокруг в золотистые тона. Мама медленно идет, опираясь на ходунки. Иду рядом, готовая в любой момент подхватить ее.

– Там, – она кивает на свободную лавку во дворе реабилитационного центра, прикрытую раскидистыми ветвями старого тополя. – Ся-дем.

Мы доходим до лавочки, и я помогаю маме сесть. Она тяжело вздыхает, а потом вдруг обнимает меня, прижимая к себе так крепко, как только может.

– Спа-сибо, – говорит она, и ее голос дрожит. – Спа-сибо за все, что ты де-ла-ешь для меня, до-чень-ка.

– Мамочка, не надо. – Я глажу ее по спине. – Это же естественно. Ты моя мама, а я твоя дочь. Я люблю тебя больше всего на свете.

– Я хо-чу по-про-сить у тебя про-ще-ния, – продолжает она, и я чувствую, как ее плечи вздрагивают от сдерживаемых рыданий.

Я отстраняюсь, заглядывая ей в лицо. По ее щекам текут слезы, оставляя блестящие дорожки на бледной коже.

– Прощения? – недоуменно переспрашиваю я, чувствуя, как внутри все холодеет от предчувствия. – За что, мама?

Она смотрит мне прямо в глаза, и в ее взгляде столько невыносимой боли, столько мучительной вины, что у меня перехватывает дыхание.

– За то, что не за-щи-ти-ла тебя, – произносит она, и каждое слово, кажется, вырывается из самых темных глубин ее измученной души. – От него…

Глава 16. Анна Богданова

На меня словно вылили ведро ледяной воды. Замираю, боясь пошевелиться и даже дышать. Она знает. Каким-то образом она узнала. Но