Развод с Некромантом: Верни Моё Сердце! - Виктория Северина

Мирель откинулась на спинку кресла.

— Она предложила мне четыре года.

— Три или четыре.

— Вы ещё запомнили.

— Работа такая.

— И что думаете?

Рейвен посмотрел на неё внимательно. — Вы хотите мой ответ?

Мирель почти автоматически сказала бы «да», но остановилась.

Вот важный момент.

Она действительно хотела?

Не чтобы он решил.

Чтобы услышать.

— Да. Мнение.

— Я бы не возвращал ковчег в усыпальницу.

— Почему?

— Потому что вы уже видели, что с вами происходит рядом с ним. И потому что предложение построено на предположении, что жизнь Адриана и будущий ребёнок важнее нескольких лет вашей собственной жизни.

Мирель кивнула.

— Но решение?

— Ваше.

— Конечно.

— Вы раздражаетесь.

— Немного.

— Почему?

Она подумала.

— Потому что иногда хочется, чтобы кто-то просто сказал, что делать.

Рейвен помолчал.

— Могу.

Мирель подняла глаза.

— Правда?

— Да.

— И что скажете?

— Не отдавайте.

Она почувствовала странное тепло.

— А потом?

— Потом решайте сами, послушались или нет.

Мирель рассмеялась.

— Ужасный вы человек.

— Адриан предупреждал.

Смех быстро стих.

Мирель посмотрела на свои руки.

— Эстель сказала, что после рождения ребёнка его смерть станет для неё менее важной.

— Да.

— И он хочет жениться на ней.

— Да.

— Вы думаете, он понимает?

Рейвен пожал плечами. — Возможно, не хочет.

— Как я не хотела понимать про сердце.

— Возможно.

Мирель задумалась.

Впервые появилась странная, почти жестокая мысль: Адриан теперь сам входил в отношения, где другой человек видел в нём средство.

Она не почувствовала удовлетворения.

Только усталость.

— Я не хочу, чтобы он страдал из-за неё, — сказала Мирель.

Рейвен посмотрел внимательно.

— Знаю.

— Даже после всего.

— Это не преступление.

— А должно быть проще.

— Почему?

— Потому что злиться на человека, которого больше не любишь, легче.

Рейвен не ответил.

Мирель подняла глаза.

— А вы?

— Что я?

— Вы когда-нибудь любили?

Он слегка напрягся.

— Это вопрос не по теме.

— Значит, да.

— Мирель.

— Хорошо. Не сегодня.

Она улыбнулась.

Рейвен покачал головой.

— Вы быстро учитесь задавать неудобные вопросы.

— Сердце возвращает старые привычки.

Вечером Мирель поднялась наверх и достала ковчег. Металл был тёплым, живым. Она положила его на колени и долго сидела у окна.

Три года.

Четыре.

Для женщины, прожившей сорок два, срок будто небольшой.

Можно потерпеть.

Именно это слово использовала Эстель.

Потерпеть.

Мирель слишком хорошо знала его.

Потерпеть лечение.

Потерпеть отсутствие ребёнка.

Потерпеть изменившийся характер.

Потерпеть развод достойно.

Потерпеть красивый дом в Элмаре.

Теперь потерпеть ещё несколько лет, чтобы другая женщина успела родить от её мужа наследника.

Сердце под ладонями билось сильнее.

Мирель закрыла глаза.

— Нет, — сказала она.

Не громко.

Но теперь слово уже не требовало тренировки.

Она открыла глаза и посмотрела на ковчег.

Эстель ничего не перепутала.

Не любовь.

Не судьбу.

Не своё место.

Она прекрасно понимала, чего хочет и какую цену предлагает заплатить другой женщине.

Мирель тоже наконец начала понимать.

И впервые их различие было не в возрасте, не в мужчине и не в способности родить ребёнка.

Эстель вошла в эту историю, заранее решив, что собственное сердце не отдаст.

Мирель собиралась выйти из неё с тем же решением.

Глава 15. Первый выбор, который не имеет отношения к мужчинам

После ухода Эстель Мирель почти до ночи не могла избавиться от одного слова.

Потерпеть.

Оно возвращалось в самых разных голосах, хотя никто больше его не произносил. В голосе лекаря, когда он когда-то обещал, что очередной горький настой нужно принимать всего несколько месяцев. В голосе Адриана, объяснявшего, почему придворный ужин нельзя пропустить, даже если у неё болит голова. В собственном голосе, когда она говорила себе, что сорок лет — не возраст для новых желаний, что море никуда не денется, что сад можно поручить управляющему, что отсутствие детей нужно принять достойно, а усталость — просто часть взрослой жизни. Теперь молодая пророчица пришла в чужой дом, села напротив и предложила потерпеть ещё три или четыре года, пока другая женщина рожает ребёнка от её мужа. Никакой жестокости в голосе. Никакого торжества. Почти деловое предложение. И именно эта разумность преследовала Мирель сильнее угрозы.

Она поднялась наверх раньше остальных, забрала ковчег из шкафа и долго сидела с ним у окна, пока за стеклом окончательно не стемнело. Настоящее сердце билось под ладонями ровно, но Мирель уже научилась различать в этом ритме собственное состояние — или, по крайней мере, думала, что научилась. Когда она злилась, удары становились сильнее. Когда вспоминала что-нибудь хорошее, тепло металла будто увеличивалось. Иногда это наверняка было воображением. Иногда нет. Но теперь Мирель впервые не пыталась решить, что именно из чувств настоящее, а что вызвано ослабевшей магией. Она просто сидела и чувствовала всё сразу: ярость на Эстель, боль из-за Адриана, страх перед возвращением сердца, благодарность Рейвену, вину за то, что его снова втянули в чужую историю, и ещё что-то беспокойное, связанное с ним самим, чего она пока не хотела называть.

Снизу один раз поднялась Лина и спросила, будет ли хозяйка ужинать. Мирель подумала и ответила, что нет. Потом сразу остановила горничную, которая уже собиралась уходить.

— Подожди.

Лина обернулась.

— Да?

Мирель посмотрела на ковчег, затем на поднос в её руках.

— Я не хочу ужин.

— Хорошо.

— Но хочу яблоко.

Лина улыбнулась. — Красное или зелёное?

Вопрос был ничтожным.

Мирель задумалась.

— Красное.

— Кислое или сладкое?

— Господи, Лина.

— Вы сами начали.

Мирель впервые за несколько часов засмеялась. — Сладкое.

Горничная ушла, а Мирель почувствовала, как напряжение немного отступило. Последние дни любой вопрос «чего хочешь?» превращался почти в испытание. Ей всё ещё приходилось искать ответ среди десятков привычных «надо», «правильно», «удобнее», «разумнее». Иногда ответ оказывался большим — сердце, свобода, правда. Иногда красным яблоком.

Но вечером этого оказалось недостаточно.

Когда Лина принесла яблоко, Мирель съела половину, вторую оставила на блюдце и вдруг поняла, что не может сидеть больше ни минуты. Она поставила ковчег обратно в шкаф, заперла дверь и спустилась вниз.

Рейвен находился в гостиной. Он сидел на полу возле старого сундука, разбирая какие-то бумаги, и выглядел лучше, чем в последние два дня. Повязка всё ещё тянула плечо, но двигался он уже свободнее. На столе горела одна лампа, вокруг лежали раскрытые книги, письма, металлические пластины и несколько связок старых ключей.

— Вы что делаете? — спросила Мирель с порога.

— Ищу старые записи учителя.

— Здесь?

— Часть осталась после его смерти.

Мирель вошла. — Того, который учил вас разрывать связи?

Рейвен кивнул и продолжил перебирать бумаги. — Он много писал о свадебных узлах. Большинство обычные. Клятвы крови, родовые обеты, привязка имущества к наследникам. Может быть что-нибудь похожее