День правды и лжи - Мари Вудс

Тварь, которая жила теперь внутри Бессмертного, — вышла. Вытекла из тела, как кровь из разорванной аорты. И она пела. И песня её стекала со стен болотной водой. Озёрным илом глотала пол и оплетала предметы в комнате, как мох оплетает гранит могил. Она уже знала на вкус нашу кровь и кожу — клыки её белели в темноте. Этот мир на грани распятия, а мы — первые в списке — вот о чём была эта песня.

Так ей хотелось, чтобы мы думали.

С ним тварь почти закончила. Выпила его жизнь и дожёвывала надежду на Вечность. Осталась только его Сила в Домантах. Взгляд твари хищно вцепился в Сайласа. Пламя задрожало, и свечи оплыли чернотой. Вот ведь!

Я топнула ногой на висящую над умирающим призрачную фигуру, от тела она пока отделиться не могла — он был ещё жив.

— Умрёшь, — пообещала я ей на Итси.

Тварь умирать не хотела. Дёрнулась ко мне и повисла на связывающей с телом Силе, как собака на привязи. А потом уставилась на меня через комнату. Во взгляде её алчно горел вопрос: когда? Когда ты попытаешься меня убить, чтобы я могла вцепиться в тебя в ответ?

— Пока живи, — сказала я ей.

Тварь без долгих уговоров нырнула обратно в тело. Жить. А я развернулась к Сайласу и со злостью пнула защитный барьер, освобождая его. И зашипела, даже не пытаясь скрыть раздражение:

— Сколько же вы сюда шли? Проклятье практически переродилось!

— Ты можешь ему помочь? — теперь в его голосе послышалась обречённость.

— Мне нужно подумать, — бросила я на ходу, спускаясь по лестнице.

Сайлас вышел за мной следом. Но я вылетела во двор и хлопнула дверью. Проблемы не добавляли мне хладнокровия. Надеюсь, у него хватит ума не идти за мной.

На улице пасмурного неба было куда больше, чем обычно, а твердой земли куда меньше. Было не ясно, куда именно идти думать. Поэтому я пошла к сараю, переставляя ноги скорее по привычке. Стараясь нащупать под ними землю, которая в последнее время куда-то девалась, когда нужно было принимать сложные решения.

Его присутствие за спиной выдало только ощущение энергии, буквально пропитавшей воздух, когда он подошёл. Шагов слышно не было. Я развернулась, на ходу подыскивая нужные слова и нужный взгляд, чтобы поскорее избавиться от его компании.

Слова не пригодились. Лицо Сайласа оказалось задумчивым, а взгляд направлен на покосившуюся крышу сарая, перед которым мы стояли, а не на меня. Поэтому я ничего не сказала.

— Что с ней случилось? — наконец поинтересовался он, прекращая разглядывать крышу и упираясь своим холодным взглядом в меня.

— Она сломалась. — сарказм в моём голосе отполирован до зеркального блеска. Глаза, как обычно, отмечают каждую деталь. Приподнятую бровь. Цинично растянутые в полуулыбке углы губ. И взгляд. Что-то вроде: «Ты издеваешься, детка? Надо мной?» Как будто до меня никто не осмеливался над ним шутить. Это выглядело даже немного забавно.

Бессмертный нарушил молчание первым.

— Так что же вы её не почините? — под заботливостью тона угадывалась тонкая ирония. С чувством юмора у него было всё в порядке. Я даже выдохнула.

Лошадь подошла и ткнулась носом мне в плечо. Я потрепала её по белоснежной гриве:

— Что, Трусишка, не нравится тебе твоя новая крыша? — Ты назвала эльфийскую лошадь Трусишкой? — Это самое приличное, что я могу про неё сказать. — честно призналась я. — У неё было какое-то имя раньше, но оно потерялось. Она ужасная трусиха. Постоянно сбегает. Лист упадёт, а её и след простыл.

Моему откровению Сайлас не поверил. Трусишка получила испытывающий взгляд, какой обычно доставался мне. И минуту назад — крыше. Потом Сайлас сложил на груди руки и задал вопрос тем тоном, который всегда врубает во мне боевой режим:

— Почему вы не чините её?

Допросы мне никогда не нравились. Огонь вспыхнул в крови и разлился по венам. Кровь зашумела в ушах. Глаза, которые уже затягивало туманом ярости, столкнулись с его — грозовыми, сейчас в них просто ревел ураган.

Мы оба застыли. Оба — на краю. Оба, понимая друг друга, как никогда раньше.

Проблемы с самоконтролем — у нас обоих. Мне убить проще, чем отступить.

И он тоже отступать не собирался.

Наоборот, шагнул навстречу моему испепеляющему взгляду, жар которого уже можно было почувствовать на коже.

И я остыла. Моментально.

И он. Мы оба как будто оказались на краю земли, и ветры выдули из головы все дурные мысли. Секунду мы ещё находились в опасной для жизни близости, изучая друг друга. А потом он увеличил расстояние между нами, не отступил, а плавно перетёк, занимая другую позицию.

И снова задал вопрос:

— Так почему? — на этот раз голос был тихим и низким, будто он произнёс эту фразу мысленно. И это больше не был допрос. Любопытство.

— Починка крыши стоит двадцать пять кнатов. — ответила я. Как любопытное существо я его понимала.

Во взгляде его отразилось недоверие. На Эламрасе кубок сикеры стоил десять кнатов. Оставлять лошадь без жилья было недостойно из-за такой пустяковой суммы.

— Ты знаешь, что такое двадцать пять кнатов на Менгеше? Ты когда-нибудь видел нищету? — спросила я, заранее понимая, что нет. — Я ничего не могу сюда принести. Ничего даром. Ни полушки, чтобы не сделать её проклятой. По Законам Самхета Твай Дэ в Последнем Приюте могут использовать только то, что заработали тут же. Иначе лишимся Силы. Я даже никого не могу из друзей попросить прийти, если у них есть Последний Приют ближе. А Последний Приют ближе есть всегда, потому что Менгеш на самом краю Срединной Трети. Закон Самхета неумолим. Ты сам знаешь.

Сайлас кивнул. Теперь я говорила на понятном ему языке.

— Одна из моих учениц, Найнив — Мудрая. Твай Дэ она не станет. Ей нужно найти мужа, и желательно, как можно скорее. Она давно закончила обучение и сходит с ума тут от скуки. А мы никак не можем собрать ей на приданое. Это пять тысяч квартов. Ты представить не можешь, чего стоит заработать их на Менгеше!

— Так зачем ты выбрала Менгеш?

— Выбрала? — с отвращением выплёвываю в ответ. — Как будто у меня был выбор!

Что он знает о моей жизни?

Ни-че-го.

И ничего не узнает.

— Я хорошо заплачу, если спасёшь его.

Слова повисли в воздухе, оставшись без ответа.

— Ты можешь? — снова попытался Бессмертный.

— Дело не в этом. Чтобы его спасти, нужно вытянуть из него Проклятье. А оно переродилось. И