Телеграфистка из будущего. Шифр для господина жандарма - Виктор Громов

В памяти возникает толстая серая книга из технической комнаты. Тринадцатая телеграмма. Время передачи. Фамилии землевладельцев.

— Каком журнале? — спросил Дмитрий.

— За девяносто шестой и девяносто седьмой годы.

— Почему именно они?

— Не знаю. Он велел принести. Я нашёл документы, а потом увидел среди них лист, который не должен был находиться в официальной папке.

— Что было на листе?

Ланской посмотрел на Марину.

— Обозначение.

— К-17? — спросила она.

Он кивнул. Дмитрий присел рядом.

— Что оно означает?

Ланской нервно посмотрел на дверь, словно ожидал, что Редников может вернуться даже сейчас.

— «К» — Константин.

Это Марина предполагала.

— А семнадцать?

Секретарь тяжело выдохнул.

— Год, с которого они считают сеть.

— Какой год? — спросил Дмитрий.

— Внутренний. Семнадцатый год общества. У них своя нумерация в старых книгах. Отсчёт начинается с учреждения благотворительного фонда Редникова.

Марина нахмурилась.

— Благотворительного фонда?

— Общества помощи семьям железнодорожных служащих.

Она слышала о нём. Кажется, ещё Николай вскользь упоминал благотворительные дела отца. В газетах имя Константина Павловича появлялось именно рядом с пожертвованиями, строительством приютов, выплатами семьям погибших на железной дороге, помощью вдовам и детям. Совершенно безупречная общественная репутация. Ланской продолжил:

— В старых внутренних книгах первый год общества обозначался как единица. Потом второй. Третий. Семнадцать — год, когда благотворительная сеть впервые стала использоваться для передачи закрытых поручений.

Она перевела взгляд на Дмитрия. Вот как: не номер комнаты и не случайное число, а внутренняя дата рождения другой системы, существовавшей внутри законной организации.

— Получается, К-17 — не человек, — сказала она. — Это подпись системы.

— Нет, — прошептал Ланской. — Это подпись самого Редникова, когда он отдаёт распоряжение через людей общества.

Дмитрий нахмурился.

— Вы видели такие документы раньше?

— Несколько раз. Не понимал значения. Думал, внутреннее обозначение фонда.

— А сегодня?

— Сегодня он увидел, что я читаю старую ведомость.

— И?

— Спросил, что именно успел понять.

Ланской снова отвёл взгляд.

— Я соврал. Сказал, что ничего.

— Он поверил?

— Нет.

Ответ прозвучал почти с горькой усмешкой.

— Константин Павлович редко верит тому, что ему удобно.

Марина невольно вспомнила первое впечатление от Редникова. Умный. Уравновешенный. Не давящий. Он действительно не был человеком, которому можно было солгать небрежно.

— Кто вас связал? — спросила она.

— Двое мужчин из охраны общества.

— Вы их знаете?

— В лицо. Имена — нет.

— Редников оставался?

Ланской не спешил отвечать, и эта задержка заставила Марину слушать внимательнее.

— Недолго.

— Что сделал с документами?

— Забрал часть.

— Какие именно?

— Старые регистрационные листы и книгу технических поручений.

Дмитрий быстро спросил:

— Оригиналы?

— Да.

В комнате стало тихо. Победа, только что показавшаяся близкой, снова отодвигается. У них было имя. Был свидетель. Была логическая цепочка. Но всё это пока оставалось именно цепочкой. Ланской мог отказаться от слов. Жаров мог утверждать, что ошибся. Любой защитник Редникова легко спросит: где документ, где подпись, где прямой приказ, где неопровержимая связь между государственным деятелем и десятками тайных сообщений? Одной репутации преступника не разрушить. Тем более такой репутации.

— Нам нужно вывезти Ланского, — сказал Дмитрий Белову. — Тихо. Никому в здании не сообщать, что нашли.

— Куда?

Арсеньев задумался.

— Не в отделение.

Если информатор преступников действительно проник даже среди жандармов, обычная служебная процедура могла превратить свидетеля в ещё одного Корнеева.

— К моим людям на западном посту, — решил Дмитрий. — Только ты и Семёнов. Не записывайте настоящее имя. Для всех остальных — задержанный по отдельному поручению.

Белов кивнул. Когда они осторожно подняли Ланского, тот схватил Дмитрия за рукав.

— Господин штабс-ротмистр.

— Что?

— Он знает про архив.

— Какой?

За стеллажами тихо шуршала бумага; на секунду официальный архив напомнил о себе.

— Центральный архив управления. Там должны оставаться копии.

— Каких документов?

— Старых технических журналов, маршрутных ведомостей, регистрационных книг. То, что не уничтожили здесь.

— Редников имеет к нему доступ?

Ланской тихо рассмеялся.

— Он имеет доступ почти везде.

* * *

На улицу Марина вышла рядом с Дмитрием. Уже стемнело. Город жил обычным вечером, совершенно не соответствующим тому, что происходило в нескольких комнатах государственного управления. По мостовой проехал экипаж. Где-то за углом закрывали лавку. У подъезда разговаривали двое чиновников, не обращая внимания на Арсеньева и женщину рядом с ним. Марина остановилась под фонарём.

— Вы всё ещё не верите.

Дмитрий взглянул на неё.

— Во что?

— Что это Редников.

— Я верю, что Ланской назвал Редникова.

— Не одно и то же.

Дмитрий перевёл взгляд на документы, давая спору вернуться от намёков к фактам.

— Именно.

— У нас Жаров. К-17. Секретарь. Старая комиссия. Земли. Его внезапное появление на станции.

— И ни одного прямого документа с распоряжением Константина Павловича совершить преступление.

— Вы ждёте записку: «Я, Константин Редников, настоящим приказываю организовать преступную сеть»?

— Я жду доказательство, с которым можно войти в кабинет прокурора и выйти оттуда с законным основанием для задержания человека его положения.

Марина раздражённо отвернулась.

— Ланской лежал связанным в собственном архиве. Жаров получал приказы от К-17.

— Но Жаров не видел отправителя, а значение «К» мы знаем со слов Ланского.

Марина не стала заполнять паузу остроумием: рядом лежали бумаги, и сейчас они весили больше любой удачной реплики.

— Вы нарочно разбираете каждое наше доказательство по отдельности.

— Да.

Она повернулась к нему.

— Почему?

— Потому что вы хотите, чтобы факты уже превратились в приговор.

— Я хочу, чтобы вы перестали защищать человека только потому, что он носит дорогой сюртук и председательствует в комиссиях.

Лицо Дмитрия стало жёстче.

— Я его не защищаю.

— Тогда почему всё время ищете объяснение, при котором он невиновен?

— Потому что именно так и следует расследовать серьёзное обвинение.

— А если бы речь шла о Жарове?

— Делал бы то же самое.

Марина вспомнила. Делал. Нашёл жетон — и отказался немедленно арестовать. Проверил алиби. Выслушал историю. Сопоставил сведения. Она ненавидела моменты, когда его правота мешала ей сердиться.

— Константин Редников, — сказал Дмитрий медленнее, — уважаемый государственный деятель. Его знают министры, руководители управлений, промышленники. Он годами финансирует общество помощи железнодорожным семьям. Три года назад возглавлял комиссию по делу, которое мы сейчас связываем с его