После брака. Бывшие. Чужие. Когда-то любимые - Анна Томченко

Это выматывало.

Я прошлась до своего кресла. Упала в него и зажала пальцами виски.

— Определись, чего ты хочешь. А то знаешь, ты меня только сильнее раздражаешь тем, что и меня вроде бы любишь, и ничего объяснить не можешь.

— Лид, а что я тебе должен объяснить? Что? Я сам не помню: спал я с ней или нет.

Но знаешь, в свете новых событий я все больше прихожу к теории того, что ни фига я с ней не спал. Но ты же мне не поверишь, если я сам в этом не уверен. Если бы можно было просто так, в моменте, когда ты нашла эти бумаги, стоять и доказывать, что нет, я ни с кем не спал, это тебе привиделось, это кто-то надо мной пошутил — я бы так и стоял, и объяснял. Но проблема в том, Лида, что я не изменял тебе. В моей картине мира любящий мужчина не может изменять. Я всю жизнь, весь наш брак был тебе верным. И когда возникла ситуация с тем, что я так подставился, первое, что возникло в голове — это бежать как можно дальше и уже потом разбираться. Но я не разбирался, я пустил ситуацию на самотёк. Потому что, что было в Черногории — осталось в Черногории. - Макар зло усмехнулся, запрокидывая голову к потолку. — А потом, да, можно было бы стоять, отпираться.

Если бы это было у меня в практике. Но я не знаю, как себя вести, когда тебя жена подозревает в измене. Я не знаю, как себя вести. Поэтому да, я говорил то, что мне на тот момент казалось рациональным, что я ничего скрывать не буду. Я не буду никак форсировать события, пока во всем до конца не разберусь. Но это не означает, что я во всем до сих пор уверен. Нет, Лида, я не уверен. Поэтому я не могу тебе сказать что-то определённое и конкретное. Я тебе могу только объяснить, что никогда не хотел тебе изменять. У меня в голове не было этих мыслей. Я не дрочил, сидя на порнозвёзд на разных сайтах. Мне не надо было флиртовать с уборщицей либо с топ-моделью. Нет, Лид, этого не было у меня в базовых настройках. Поэтому сейчас я растерян. И поверь, эта ситуация с тем, что я точно знаю, что Зина к этому никак не причастна, выходит только из того, что она сейчас и без того излишне сильно занята. У неё нет ресурса на то, чтобы лезть к тебе.

Я облизала высохшие тубы. Ощутила, что на нижней трещинка кровила и, нахохлившись, взмахнула рукой, намекая Макару, что он может уйти.

Но он не уходил. Обошёл мой стол и, остановившись, наклонился, желая добиться моего внимания.

— Я не могу тебе сейчас ничего сказать. Правда. Потому что я сам не понимаю, в чем заключается вопрос. Но поверь мне, как только я докопаюсь до истины, я все тебе объясню.

И заверение это было какое-то глупое. Как будто бы от его объяснений что-то могло изменить.

— Лид, поверь мне, пожалуйста. Я тебя прошу.

Я тяжело вздохнула и покачала головой.

— Поезжай. Не растягивай рабочее время. У меня слишком много дел. — Сказала холодно и, отвернувшись, встала со своего кресла.

52.

Лида.

Макар ещё о чем-то разговаривал с пожарным инспектором и с моим шеф-поваром.

Я. вздыхая, стояла на балкончике второго этажа, рассматривая народ, который в ‘это время суток лениво ковырялся в тарелках.

Паршивое состояние, дурацкое.

Мне бы хотелось, чтобы все это оказалось неправдой и выяснилось, что Макар мне не изменял.

Серьёзно.

Я не знала, каким богам молиться. Может быть, дьяволу поклоняться.

Самое дурное в любой измене заключается в том, что когда безумно сильно любишь, рождаются бредовые мысли о том, что лучше бы он не соврал. Я готова была принять эту ложь, если он через неделю приедет, встанет на колени и будет рассказывать о том, что, Лида, ничего не было, там произошло вот такое и вот такое, но там ничего я не делал, я не изменял. Господи, я поверю. Я поверю. Буду плакать, бить его, говорить, какой он дурак, что он так нашу жизнь разворотил. Но я поверю.

Это на самом деле страшно, потому что такая любовь, она ненормальна, неправильна и по-своему калечная. Я не знала, как её ещё назвать.

Но давящее чувство в груди никуда не исчезало.

Поэтому по дороге домой я попросила заехать в небольшую церквушку и поставила свечки за здравие. Говорят, когда у человека отнимают все, у него остаётся что-то нематериальное: вера, надежда, любовь.

Дома, как обычно, был аншлаг. Я не знала, как с этим бороться, и уже отчаялась добиться того, что в какой-то момент я с Викой останусь наедине. Нет, понятно, что Маша с семьей уедут, но вот что касалось родителей, тут вообще бабушка надвое сказала. Потому что корни начали прорастать, и у подвала Макара отживали четыре квадрата под кладовку.

— Он снесёт эту хлипкую стену. — Произнесла я, разглядывая отгороженный участок угла при помощи створок.

Мой отец вздохнул и махнул на все рукой.

— Пока вы там определитесь, мы успеем кладовку целиком забить соленьями.

— Ну, а сейчас-то вам зачем она нужна? Сейчас-то вы что солить собираетесь?

Мама, протиравшая полки в этом небольшом закутке, вылезла и потрясла тряпкой, заставляя меня чихнуть.

— Сезон апельсинов и мандаринов. У нас ещё одна лялька родится. Компоты надо будет варить.

— Так можно взять и купить в любое время года мандарины и апельсины.

— Ох, Лида, не жила ты во время дефицита. — Зло произнесла мама.

Вечером по всему дому расползался аромат цитрусовых, которые мать сушила в дегидраторе.

Свекровь со свёкром тоже не оставались в стороне, поддерживали весь этот бред, считая, что все происходит ровно так, как должно было быть.

— Я ничего не хочу сказать, — тихо произнесла свекровь, зайдя ко мне в спальню. —Дурак он и виноват. Я не хочу сейчас хуже твоей матери стоять и капать на мозги, но, Лид, я не переживу, если в мой дом шагнёт другая женщина. Я серьёзно этого не переживу. Не от того, что буду плохо относиться к этой женщине. А просто потому, что есть вот вещи какие-то незыблемые. А мы старые. Нам для того, чтобы переехать, надо ого-го сколько сил вложить. И не