Ты будешь моей - Ева Малиновская

после травмы, после давления со стороны семьи. И да, он виноват в драке. Но он не единственный, кто вчера довёл ситуацию до этого.

В аудитории стало тихо.

Очень.

Алиса смотрела на меня так, будто хотела испепелить.

Отец Марка — как на ошибку, которую сейчас исправят.

И именно это помогло мне не дрогнуть.

— Есть ещё видео, — сказала я.

Декан нахмурился.

— Какое?

Я включила телефон и положила его на стол.

Видео с парковки отеля.

Короткое.

Дрожащая съёмка издалека.

Но видно всё.

Отец Марка.

Охранник.

Марк, который закрывает меня.

Толчок.

Удар о машину.

Я, встающая между ними.

Сигнализация.

Видео закончилось.

Отец Марка поднялся.

— Это частная семейная ситуация.

Марк вдруг тихо рассмеялся.

Все посмотрели на него.

Он сидел бледный, с разбитым лицом и таким взглядом, что у меня по коже прошёл холод.

— Вот это ты хорошо придумал, пап.

Отец замер.

— Частная семейная ситуация, где охранник прижимает меня к машине на парковке отеля.

— Марк, сядь, — сказал тренер.

Но Марк уже поднялся.

Медленно.

С трудом.

Я видела, как боль ударила ему под рёбра, но он не сел.

— Хотите объяснение? — спросил он, глядя на комиссию. — Хорошо. Я подрался, потому что сорвался. Потому что меня дёргали со всех сторон. Потому что я привык решать всё кулаками, когда уже не могу дышать.

Он посмотрел на отца.

— Спасибо, научил.

В комнате стало так тихо, что слышно было, как гудит проектор.

Марк снова повернулся к декану.

— Я готов понести наказание за драку. Отстранение, штраф, что угодно. Но если вы хотите сделать из меня единственного виноватого, чтобы всем было удобно, — не получится.

Отец сказал резко:

— Хватит.

Марк даже не повернул головы.

— Нет.

Одно слово.

Но в нём было больше силы, чем во всех прошлых его драках.

Я смотрела на него и вдруг поняла: вот он.

Момент, когда он наконец не бьёт.

Не ломает.

Не защищается кулаками.

А говорит.

И это было важнее любого удара.

Кирилл вышел вперёд.

Все обернулись.

Он встал рядом с Марком, но не слишком близко.

— Я тоже хочу дать объяснение.

Декан устало выдохнул:

— Говорите.

Кирилл посмотрел сначала на меня.

Потом на Марка.

— На льду я спровоцировал первым. Удар у борта был слишком жёстким. Я знал, что у него травма. Это было не случайно.

У меня перехватило дыхание.

Марк медленно повернул голову.

Кирилл не смотрел на него.

— В коридоре до этого я тоже был не прав. Разговоры, ревность, давление — всё это было. Я не снимаю с Громова вины. Но если решать вопрос честно, виноваты оба.

Пауза.

— И я тоже готов понести наказание.

Вот теперь Алиса отвела взгляд.

Отец Марка сжал челюсть.

Декан снял очки и положил их на стол.

Комиссия ушла на совещание.

Нас вывели в коридор.

В коридоре никто не говорил.

Кирилл стоял у окна.

Марк опирался плечом о стену, потому что сил держаться ровно уже почти не осталось.

Я подошла к нему.

— Сядь.

— Нет.

— Сядь, пока я тебя сама не уронила.

Он посмотрел на меня.

И сел на подоконник.

Кирилл вдруг подошёл к нам.

Марк поднял голову.

Они посмотрели друг на друга.

Я сразу напряглась.

Но Кирилл просто протянул руку.

— Не друзья, — сказал он. — Но и не враги.

Марк смотрел на его руку несколько секунд.

Потом пожал.

Коротко.

Жёстко.

— Не обещаю, что не буду беситься, если увижу тебя рядом с ней, — сказал Марк.

Кирилл впервые за утро усмехнулся.

— А я не обещаю, что не буду рядом.

Я закрыла глаза.

— Господи.

Оба посмотрели на меня.

И впервые за долгое время напряжение между ними было не смертельным.

Просто мужским.

Глупым.

Но уже не опасным.

Дверь аудитории открылась.

Нас позвали обратно.

Решение было коротким.

Обоих — отстранить от двух игр.

Обязательная дисциплинарная запись.

Общественные часы при спортивном комплексе.

Марк — только после медицинского допуска.

Дополнительное расследование по инциденту в отеле — отдельно.

Не отчисление.

Не исключение из команды.

Не конец.

Я выдохнула только когда мы вышли на улицу.

Марк остановился на ступенях.

Лицо всё ещё бледное, но взгляд уже другой.

Свободнее.

Он посмотрел на отца, который стоял у машины и не подходил.

Потом на меня.

— Поехали отсюда.

— В больницу.

— Ника.

— В больницу, Марк.

Кирилл, проходя мимо, тихо сказал:

— Я бы не спорил. Она страшнее комиссии.

Марк посмотрел на него.

Потом на меня.

И впервые за весь день нормально улыбнулся.

— Это правда.

Я взяла его за руку.

На глазах у всех.

У студентов у входа.

У тренера.

У Кирилла.

У его отца.

Марк посмотрел на наши сцепленные пальцы.

Потом на меня.

И в его лице что-то дрогнуло.

Не победа.

Не самодовольство.

Счастье.

Осторожное.

Непривычное.

Почти детское.

— Не смотри так, — сказала я.

— Как?

— Будто выиграл.

Он чуть наклонился ко мне.

— Я не выиграл.

— Нет?

— Нет.

Его пальцы сжали мои крепче.

— Меня выбрали.

И от этой фразы у меня внутри стало так тихо, что я впервые за много дней не захотела спорить.

Глава тридцать седьмая

Марка допустили к игре через три недели.

Не сразу.

Сначала были справки, осмотры, злой врач, который смотрел на него так, будто мечтал приковать к кровати наручниками, потом тренер, который каждый день обещал выкинуть его с арены, если тот хотя бы раз попробует геройствовать.

Марк молчал.

И, к моему удивлению, слушался.

Почти.

Он больше не лез в драки.

Не срывался на Кирилла.

Не отвечал отцу на провокации.

А если очень хотелось — просто смотрел на меня, и я уже по одному его лицу понимала: внутри он всё ещё тот же Громов, просто теперь учится держать себя в руках.

Это было странно.

И красиво.

Финальный матч пришёл слишком быстро.

Арена была забита.

Студенты, команда, тренеры, преподаватели, кто-то из администрации, даже те, кто никогда не интересовался хоккеем, пришли посмотреть, как Марк Громов возвращается на лёд после скандала.

Я сидела на трибуне рядом с Асей.

Руки были ледяные.

— Ты сейчас выглядишь так, будто сама будешь играть, — сказала она.

— Замолчи.

— Ага. Любовь делает людей грубыми.

Я даже не ответила.

Потому что в этот момент на лёд вышла команда.

Сначала Кирилл.

Трибуны встретили его криками. Он поднял клюшку, коротко улыбнулся и сразу поехал к борту.

Потом вышел Марк.

И арена взорвалась.

Не просто закричала.

Взорвалась.

Марк выехал последним, в чёрной форме с красными полосами, с мокрыми тёмными волосами под шлемом и этим своим взглядом, от которого у меня