500 лет ожидания - Рина Рофи

— Ты — агностик, — сказала мама. — Это другое.

— Я — реалист. Вижу то, что вижу. А чего не вижу — того, значит, и нет.

— Ты не видишь электричество, — возразил дедушка. — Но оно есть и чайник греет.

— Электричество можно измерить приборами!

— А духов можно измерить верой. Это тоже прибор, просто другого типа.

Я переводила взгляд с мамы на дедушку, с дедушки на папу. Они спорили так уже, наверное, всю жизнь и в этом споре было что-то родное, домашнее, уютное.

Дедушка повернулся ко мне. Посмотрел на кольцо. Потом на моё лицо.

— Мэй, — сказал он тихо, так, чтобы слышала только я, — ты знаешь, что я прав. Я вижу по твоим глазам. Ты что-то видела, что-то, что не объяснить. Я не спрашиваю что, но знай — я тебе верю и если тебе понадобится совет… ты знаешь, где меня найти.

Я смотрела на него и не могла вымолвить ни слова. Только кивнула. Дедушка улыбнулся и погладил меня по руке, а потом снова взял чашку с чаем. Спор продолжался — мама что-то доказывала папе, папа отмахивался, но я уже не слушала. Я смотрела на дедушку и думала о том, что он что-то знает.

— Мэй, ты же помнишь историю своего появления? — мама вдруг отвлеклась от спора и повернулась ко мне с той особенной улыбкой, которую всегда приберегала для этого рассказа. Она её обожала. Готова была пересказывать снова и снова.

— Вы мне все уши ею прожужжали, — я закатила глаза, но тоже улыбнулась. — Я знаю её наизусть.

— Ну и что? — мама подперла щёку ладонью и мечтательно посмотрела в потолок. — Это же наша семейная легенда. Самая красивая. Я никогда не устану её рассказывать.

— О, снова, — папа хмыкнул, но по его лицу было видно, что он тоже не против послушать.

— Да-а-а… — мама сделала драматическую паузу, как заправский рассказчик. — Так красиво было. Цвела сакура. Стоял солнечный день. Я лежала после родов, ты спала в колыбельке у открытого окна. И вдруг порыв ветра — тёплого, весеннего — влетел в комнату и с ним — лепестки сакуры. Розовые, нежные, как шёлк. Они закружились под потолком и опустились прямо на твою колыбельку. Усыпали твою головку, твои щёчки, твои крошечные пальчики. Ты спала и улыбалась во сне. Акушерка сказала, что никогда такого не видела, что это знак, что ты особенная.

— Мам, это просто ветер, — я улыбнулась, хотя в горле что-то дрогнуло. Каждый раз, когда она рассказывала эту историю, я чувствовала странное тепло. Будто и правда — знак. Будто и правда — особенная.

— Это не просто ветер, — мама покачала головой. — Это была сакура с горного храма. Там, выше в горах, за нашим домом. Она всегда зацветает позже, но в тот день её лепестки долетели до нас. До тебя. Ты родилась под цветущей сакурой, Мэй и лепестки сами нашли тебя.

— Может, это духи? — папа усмехнулся и подмигнул дедушке. — Прилетели поздравить?

— Может, и духи, — дедушка погладил бороду. — В день рождения особенных людей всегда что-то происходит, а Мэй у нас особенная. Всегда была.

— Вы все невыносимы, — я засмеялась и уткнулась в чашку с чаем. Но внутри что-то дрожало. Лепестки сакуры. Ветер с гор. И храм, что стоит там, в лесу, спрятанный от посторонних глаз. Может, они правы.

Глава 32 Вечер и сон

Я ехала домой на поезде. За окном проплывали вечерние поля, тёмные силуэты гор, огни далёких деревень. Вагон был полупустой — только я, пожилая пара да студент, уснувший над учебником. Колёса мерно стучали, убаюкивали, и в этом ритме было что-то успокаивающее. День был хорошим. По-особенному уютным. Когда я навещала родителей, всегда было такое ощущение — тепла, дома, заботы. Оно обволакивало, как старый плед, и долго не отпускало. Даже сейчас, сидя в холодном вагоне под неоновым светом ламп, я чувствовала внутри этот тёплый огонёк.

Я думала о маминых пирогах, о папиных шутках, о дедушкиных глазах, которые явно видели больше, чем он говорил. О лепестках сакуры, что когда-то усыпали мою колыбель. И о Рэне. О том, как он ждал меня у машины. Как сказал: «Я хотел увидеть тебя». Как его руки лежали на моей талии, а глаза светились янтарным огнём.

Поезд замедлил ход. Моя станция. Я вышла на платформу. Фонари горели тусклым жёлтым светом, отбрасывая длинные тени на асфальт. Вокруг — ни души, только ветер шумел в кронах деревьев да где-то вдалеке лаяла собака. Я поёжилась, поправила сумку на плече и пошла по знакомой тропинке через рощу. Лес стоял тёмный, влажный, полный ночных шорохов.

Интересно, лис забегал? Или, увидев, что дома никого нет, ушёл по своим делам в лес? Может, охотится на мышей. Может, навещает своих лисьих друзей. А может, просто спит на моей кровати, развалившись, как хозяин.

Я открыла дверь. В доме было темно. Тихо. Только холодильник гудел на кухне да половицы тихо скрипнули под ногами. Я скинула туфли, бросила сумку на стул и прошла в комнату.

Из темноты на меня смотрели два янтарных глаза.

Они горели, как два маленьких фонарика, — знакомые, тёплые, живые. Огромный белый лис лежал на моём диване, положив морду на лапы, и ждал.

— Рэн! — я улыбнулась, и усталость вдруг отступила, растворилась в этом янтарном свете. — Ты ждал? Я вернулась.

Я подошла к нему, опустилась на колени рядом с диваном и почесала за ухом — туда, где шерсть была самой мягкой. Он зажмурился, наклонил голову мне навстречу и тихо, низко, довольно заурчал. Как огромный кот. Как верный друг.

— Ты неподражаем, Рэн, — я потрепала его за ухом, и лис склонил голову набок, подставляясь под ласку. — Я была у родителей. Мы хорошо поговорили. Обсуждали Рэнносукэ. Они как с цепи сорвались, представляешь? Мама уже свадьбу планирует. Папа провёл анализ его фотографии и вынес вердикт: «Серьёзный, не вертопрах». А дедушка… дедушка сказал, что духи существуют.

Лис внимательно смотрел на меня янтарными глазами и в их глубине мне почудилась искра.

Я встала с колен и потянулась. День был долгим, насыщенным, и тело просило отдыха. Я начала раздеваться, попутно продолжая болтать.

— Уже строят планы на мою свадьбу. Представляешь? Мы знакомы три дня! А мама уже внуков требует. Говорит: «Мэй, ты у меня одна, хочу, чтобы ты была счастлива». А папа сказал, что Рэнносукэ производит