Связанная с ним - Аврора Белль

Возможно, если бы ты проводил с ней больше времени…

Возможно, если бы ты проявлял больше нежности…

Возможно, если бы ты забирал детей время от времени, чтобы она могла отдохнуть…

Возможно, если бы ты водил её куда-нибудь поесть время от времени…

Возможно, если бы ты относился к ней как к женщине, которой она была, а не только как к матери, которой стала…

Возможно, если бы ты, черт возьми, сам накладывал ей еду…

Под столом тонкая рука Виттории легла на мое колено и сжала его в знак благодарности, и я не смог удержаться, чтобы не наклониться и не коснуться её губ коротким поцелуем. Её глаза расширились от удивления в тот самый момент, когда мой рот коснулся её. Когда я отстранился, она быстро оглядела стол, затем взяла вилку и посмотрела в свою тарелку, но я не пропустил, как её губы смягчились в едва заметной улыбке, а щеки слегка порозовели.

Если бы я сделал хотя бы часть этих вещей, возможно — только возможно — она бы осталась.

Это были ошибки, которых я больше никогда не допущу. Моим единственным сожалением было то, что я не стал тем, кто был нужен Амаре в тот момент, когда она нуждалась в этом. Стыд, живущий внутри меня, никогда не утихнет. Но я поклялся стать лучше, и для Виттории я дал обет быть мужем, которого Амара — как бы стыдно ни было это признавать — никогда не получила.

Некоторые уроки усваиваются тяжело.

И мой брат вот-вот должен был это обнаружить.

Еще до того, как я начал есть, я заметил, что отец пристально наблюдает за Витторией. Когда её губы сомкнулись вокруг вилки, она медленно прожевала, и её глаза закрылись от удовольствия.

— Тебе нравится? — спросил отец.

Виттория кивнула, издав звук чистого наслаждения, который я не слышал от неё вне спальни. Я заерзал на стуле.

— Попробуй другое, — сказал он, и мои глаза сузились, глядя на старика, потому что было очевидно — он что-то затеял.

Виттория с радостью согласилась. Когда она поднесла вторую порцию ко рту — это было похоже на тушеную говядину, — её губы сомкнулись, брови нахмурились в задумчивости, а затем она перестала жевать. Тихий звон вилки о край тарелки показался мне громким, и на секунду показалось, будто ей трудно думать, дышать или глотать.

— Что не так? — спросил я, встревоженный, глядя на отца и обвиняя его: — Что ты сделал?

Виттория оперлась локтями о стол, закрыла глаза и на мгновение прижала ладони ко лбу, покачав головой. Это встревожило меня настолько, что я схватил её вилку, зачерпнул немного тушеного мяса и засунул себе в рот. Чем больше я жевал, тем больше понимал, что это просто рагу. Обычное рагу. Насыщенный томатный соус на вине, кусочки нежной говядины, тимьян и легкая сладость, которую давала палочка корицы, которую я увидел, прислоненную к особенно сочному куску мяса.

Но тут Виттория шмыгнула носом, и я бросил испепеляющий взгляд на отца. Его легкая улыбка говорила мне, что беспокоиться не о чем. Через мгновение Тори потянулась, взяла стакан воды и отпила, запивая то, что было во рту. Когда она встретилась взглядом с отцом, она сдерживала слезы, дрожащим голосом произнеся:

— Это на вкус точно как… — слова словно застряли у неё в горле.

— …у твоего отца, — закончил за неё отец. Она разбито кивнула, и его улыбка стала шире. — Однажды вечером, за бокалом вина, прямо в этой самой комнате, он сказал мне, что лучшее говяжье рагу, которое он когда-либо делал, вышло случайно, и его девочки полюбили его так сильно, что оно стало любимым. Видишь ли, это было вскоре после смерти твоей мамы, и он всё еще осваивал кулинарию. Я спросил его, где он накосячил, а он ответил, что думал, будто семена сельдерея и корица взаимозаменяемы.

Виттория издала всхлипывающий смешок, и все за столом улыбнулись. Все, кроме Даниэле.

Наступил тихий момент, прежде чем улыбка папы Нунцио погасла.

— Хотел бы я вернуть его для тебя, дорогая. Правда. — Сожаление в его голосе было ощутимо, когда он добавил: — Он был моим другом, и мне его очень не хватает.

Моя жена и отец обменялись взглядами взаимной скорби, и я обнял жену за спину в безмолвном знаке поддержки, давая ей минуту, которая была ей нужна. Но вскоре трапеза возобновилась. Легкая беседа потекла снова, и всё стало казаться легче.

Я должен был это предвидеть. Не было ничего, что нравилось бы моему брату больше, чем ставить людей в неловкое положение. Правда в том, что мне это тоже нравилось, но не ценой счастья моей семьи.

— Я не понимаю, — Даниэле смотрел прямо на Витторию, и когда привлек её внимание, сказал: — Как это работает?

— Как что работает? — настороженно ответила она.

Его губы растянулись, но в этой улыбке не было ничего радостного. Если бы мне пришлось как-то это назвать, я бы назвал её насмешливой.

— Я просто не знаю, как ты это делаешь. — Он осмелился перевести взгляд на меня. — Как ты спишь с мужчиной, который убил твоего отца?

Весь стол замолчал, последовала неловкая тишина, которую нарушал лишь легкий стук столовых приборов. Я застрял между желанием вскочить, перемахнуть через стол и выбить из него всё дерьмо, и проверкой того, не слышат ли дети то, что было сказано. Последнее победило, и моя голова резко повернулась к детскому столу, где мальчики болтали, блаженно не осознавая бурю, назревающую рядом с ними, но Элла…

Твою мать.

Элла сидела неестественно прямо, с напряженными плечами, её пальцы вцепились в подлокотники стула; она выглядела обескураженной услышанным и совершенно шокированной. Она тревожно переводила взгляд с Виттории на Даниэле и меня, понимая, что грядёт что-то плохое, и готовясь к этому.

— И я не о сексе, — Даниэле взял бокал вина и взболтал содержимое. — Типа, ты спишь с этим парнем. Ты активно выбираешь заниматься сексом с мужчиной, который нажал на курок. Тем, кто выпустил пулю, оборвавшую жизнь твоего отца. Как ты это делаешь, Виттория? — Его выражение лица стало мрачным. — Как можно пасть так низко?

Лицо Виттории стало серьезным. Она положила