Ну какой же ты мерзавец! - Арина Арская

— Нет, — наконец говорит он, и голос его звучит устало, с какой-то пугающей обреченностью. — Нет, ответила ты правильно

Он замолкает на секунду, а потом добавляет, и в его словах я слышу холодную, ледяную пустоту:

— Ответила так, как должна была ответить моя жена

— Демьян…

Я медленно и растерянно моргаю

— Дем, что происходит? — спрашиваю я

— Мир бы перестал существовать, если бы ты вдруг сказала, что ты была бы рядом со мной, — говорит он, и его голос становится тише, почти интимным. Он бы схлопнулся и сейчас. Врачи, сиделки, комфорт… Но во всем этом нет тебя. Тебя нет рядом со мной

Я закрываю глаза на секунду. Таксист вновь зевает, прикрывая рот пухлой ладонью

— Так, — медленно тяну я, открывая глаза. — Я тебя, что, опять твоя Горошкина выбесила? И ты решил на мне отыграться?

— Да трахни ты ее уже, — говорю я, и слова выходят резкими, рублеными. — И тебе сразу полегчает

Демьян молчит. Я чувствую, как воздух между нами становится тяжелым, как свинец

— А теперь, прости, дорогой, — я смягчаю голос, — мне пора. Есть ещё один вопрос, который я должна здесь решить.

Я сбрасываю звонок

Прячу телефон в сумку. Застегиваю молнию, поправляю ремешок на плече

— Ждите меня, — холодно обращаюсь к таксисту. — Я через минут пятнадцать вернусь

Он кивает, не оборачиваясь. Поправляет зеркало заднего вида, и я вижу в нем свое отражение: идеальную прическа, безупречный макияж и высокомерный изгиб бровей

Я распахиваю дверь и выныриваю под низкое, пасмурное небо Санкт-Петербурга

К чёрту всё

Пойду тоже посмотрю на своё прошлое

Посмотрю на Грачёва Максима.

Глава 51. Разочарование

* Даша *

Захожу в холл музыкальной школы

Он небольшой, тесноватый, с высоким потолком, под которым висит массивная люстра из тёмного металла и мутного стекла

Она, наверное, висит здесь с прошлого века:тяжёлая, пыльная, с несколькими перегоревшими лампочками. Пол выложен мелкой квадратной плиткой серо-бежевого оттенка, кое-где она потерскалась

Пахнет здесь старым деревом, пылью и почему-то жареной картошкой

В стороны от холла расходятся три коридора. Узкие, плохо освещённые со стендами с объявлениями: «Набор в вокальную студию», «Летние концерт», «Ищем таланты». Смотрю по сторонам и чувствую, как внутри нарастает липкое, противное раздражение

Денег тут явно нет. Очередная музыкальная школа, которая работает за идею, а не за деньги и престиж

Мимо меня деловито шагает полная женщина в строгом чёрном костюме. Юбка до колен, волосы короткие, обесвеченные до белизны, лицо без макияжа, но с выражением вечной усталости и важности. Она несёт стопку каких-то бумаг и даже не смотрит на меня

— Извините, — говорю я

Женщина останавливается. Оглядывается через плечо. Её маленькие светлые глаза скользят по моему лицу, по пиджаку, по браслету, по туфлям. Оценивает и понимает, что я богатая стерва

— Я ищу Максима Грачева, — говорю ровно

Она вскидывает бровь. На секунду её лицо застывает в любопытстве и настороженности

Я торопливо придумываю легенду:

— Просто… я ищу для моего внука учителя гитары. — говорю уверенно, спокойно. — И мы договорились с Максимом встретиться и обсудить вопрос оплаты, график занятий

Не дай бог, эта мымра с выбеленными короткими волосами подумает, что я — любовница Максима

Для внука. Да, для внука. Звучит респектабельно

Женщина щурится

— Конечно. Тогда вам туда. — Она кивает на левый коридор. — Четвёртый кабинет

— Благодарю вас, — отвечаю я отстранённо, холодно и вежливо

Разворачиваюсь на носках туфель и, громко цокая каблуками, скрываюсь в коридоре

Коридор тесный, стены выкрашены в бледно-зелёный. Отвратительный цвет. Аж тошнит от него. Двери старые, деревянные, с потёртыми медными ручками

Дверь в четвёртый кабинет приоткрыта. Я слышу, как оттуда льётся тихая, меланхоличная мелодия. Гитара. Пальцы перебирают струны неторопливо, задумчиво, с лёгкой грустью

Бесшумно приоткрываю дверь и заглядываю внутрь

И задерживаю дыхание

Кабинет Грачева — метров, наверное, двадцать. Полукругом расставлены стулья — дешёвые с тонкой обивкой из искусственной черной ткани. В углу — шкаф, заваленный нотными тетрадями, пожелтевшими листами, какими-то буклетами

На стенах — групповые фотографии детей. На подоконнике — фикус в горшке, запылённый и поникший

А Максим сидит у узкого, высокого окна и задумчиво перебирает пальцами по струнам гитары

Я, конечно, сразу узнаю этот профиль

Прямой, красивый нос. Высокий лоб. Густые тёмные волосы с редкой сединой спускаются небрежным каскадом до плеч

Одет: чёрные джинсы, чёрная футболка, на шее — толстая серебряная цепь с массивным кулоном в виде волчьей головы. На пальцах нанизаны серебряные перстни: на указательном, на безымянном, на мизинце

Он как был бунтарём, так и в сорок восемь лет им остался

И вдруг я ясно понимаю: я разочарована

Огорчена тем, что вижу

В шестнадцать лет это было простительно: играть на гитаре, носить перстни, отращивать длинные волосы, щуриться с видом «весь мир против меня». Но в сорок восемь лет? Быть бунтарём в этом возрасте для мужчины — стыдно

Неприемлимо!

Пальцы Максима замирают на струнах. Гитара замолкает, а Грачёв медленно разворачивается в мою сторону

Смотрит на меня

У него красивые глаза — зелёные, с тёплым, мягким светом. В них нет той хищной, дьявольской искры, которая горит у Демьяна

Нет опасности, нет напряжения. Только тихое, чуть удивлённое любопытство. А ещё у него — добрая, немного виноватая улыбка. Никакой опасности, никой власти, никакой агрессии…

Он поднимается на ноги. Осторожно отставляет гитару на стальную стойку. Делает шаг ко мне

— Здравствуйте, — говорит он хрипловатым баритоном. — Чем я могу вам помочь?

И от этого тёплого и мягкого голоса, от этих зеленых глаз, от этой доброй улыбки мне становится ещё тоскливее

Наверное, после уроков музыки для бедных подростков, он играет в каком-нибудь жутком и вонючем баре, потому что вряд ли ему хватает денег с занятий по гитаре

Боже мой, какая я жалкая

Я пришла посмотреть на свою школьную любовь и увидела постаревшего бунтаря с добрыми глазами и мягкой улыбкой. И больше в нём ничего нет — кроме его красивых зелёных глаз и этой улыбки. Ничего

Он ничего из себя не представляет

— Простите, — говорит он, и его губы изгибаются в виноватой, чуть растерянной улыбке. — Я могу вам чем-нибудь помочь?

Он меня не узнаёт

Обалдеть

Какой позор

Он делает ещё один