Беглая жена генерала драконов - Майарана Мистеру

Волосы чёрные, длинные, убранные назад и перехваченные серебряной заколкой. Они блестели в тусклом свете, как воронье крыло. Ни одного седого волоса. Ни одной выбившейся пряди.

Но хуже всего были глаза.

Цвета стоячей болотной воды. Мутно-зелёные, с желтоватыми искрами в глубине. В них не было жизни. Не было тепла. Не было ничего человеческого. В них была вечность. Холодная, равнодушная, бесконечная. И скука. Скука существа, которое видело слишком много, жило слишком долго и давно разучилось удивляться.

Я знала эти глаза. Не этого конкретного существа, но саму их природу. В памяти Элары, в обрывках её детских кошмаров и запретных книг из родительской библиотеки мелькало слово. Слово, которое произносили шёпотом. Слово, за которое в некоторых провинциях могли сжечь на костре.

Вампир.

— У правил бывают исключения, не так ли, дитя? — его голос был тихим, вкрадчивым, похожим на шорох сухих листьев по каменным плитам кладбища.

Он говорил на имперском, но с акцентом, который я не могла определить. Слишком правильный. Слишком чистый. Так говорили в старых книгах — на языке, который давно изменился, эволюционировал, но который он выучил века назад и не потрудился обновить.

Он сделал шаг к прилавку. Один шаг плавный, бесшумный, словно он не шёл, а плыл над полом. В воздухе отчётливо поплыл сладковатый запах тлена. Так пахнут увядшие лилии на похоронах. Так пахнет земля на свежих могилах. Так пахнет смерть, которая притворяется жизнью.

Мой медицинский мозг автоматически отметил: отсутствие видимого дыхания, неестественная неподвижность между движениями, температура тела явно ниже нормы. От него веяло холодом, как от открытого морозильника.

— Я не лечу благородных господ, — отрезала я, невольно делая шаг назад. Прилавок упёрся мне в поясницу. Отступать было некуда. — Для этого есть храмовые целители в центре. Жрецы Солнечного Пламени в верхнем городе. Придворные маги в замке бургомистра. Здесь лавка для простых людей. Для тех, кто не может себе позволить большего.

Я говорила слишком много и слишком быстро. Нервная болтовня — верный признак страха. Он наверняка это видел. Наверняка чувствовал и запах адреналина, учащённое сердцебиение, капельки пота на висках.

— О, я не болен.

Было бы странно, будь иначе.

Мужчина улыбнулся, обнажив белые ровные зубы. Слишком острые. Клыки были едва заметно длиннее остальных зубов. Не настолько, чтобы бросаться в глаза обычному человеку, но достаточно, чтобы подтвердить мои худшие подозрения.

Улыбка не коснулась его глаз. Они остались такими же мёртвыми.

— Я ищу… редкости, — продолжил он, и в его голосе зазвучали новые нотки. Предвкушение? Голод? — Коллекционирую, можно сказать. Необычные артефакты. Древние тексты. Странных… людей.

Он выделил слово «людей» так, словно сомневался, что оно применимо к тем, кого он ищет.

— Мне сказали, в этой дыре появилась удивительная травница. Маленькая лавка на задворках, между борделем и таверной — не самое респектабельное место, но слухи… О, слухи расползаются далеко. — Он сделал ещё один шаг, и я почувствовала, как шрам на груди вспыхнул ледяным огнём. — Говорят, она вытаскивает с того света тех, на ком сама Смерть уже поставила метку. Говорят, её руки творят чудеса. Говорят, в ней есть что-то… особенное.

Он подошёл вплотную к прилавку. Так близко, что я могла разглядеть каждую деталь его лица. Тонкую сеть вен под бледной кожей, неестественно расширенные зрачки, тёмные полукружья под глазами, которые выдавали существо, привыкшее к ночи.

Его взгляд скользнул по моему лицу — изучающий, оценивающий, препарирующий. Так смотрят на редкую бабочку, которую собираются наколоть на булавку. Потом взгляд опустился ниже, на шею, задержался на пульсирующей артерии. Я почувствовала, как его голод облизнул мою кожу невидимым языком.

Потом взгляд спустился ещё ниже. К груди, где под тканью простого платья был спрятан шрам. Уродливый, бугристый, проклятый шрам, который пульсировал сейчас так сильно, что я была уверена: он его видит. Видит сквозь ткань, сквозь кожу, сквозь плоть.

Меня бросило в жар. Потом резко в холод. Волна озноба прокатилась по позвоночнику, заставив волоски на руках встать дыбом. Шрам горел ледяным пламенем, словно кто-то водил по нему раскалённым железом.

Он смотрел так, словно видел меня насквозь. Каждую мою тайну. Каждый страх. Каждую ложь, которую я рассказывала себе и другим, чтобы выжить в этом проклятом мире.

— Слухи часто преувеличивают, — процедила я, стараясь не выдать паники. Голос звучал почти нормально. Почти. — Люди любят сочинять истории. Я просто хорошо шью раны. Ничего особенного. Никакой магии. Просто опыт и твёрдая рука.

«И десять лет работы в «Скорой помощи», — добавила я мысленно. — И сотни ночных смен. И тысячи пациентов. И несколько чудес, которые врачи предпочитают не обсуждать, потому что наука их не объясняет».

— Скромность украшает, — он медленно снял чёрную перчатку.

Движение было неторопливым, театральным, рассчитанным на эффект. Палец за пальцем, словно он снимал не перчатку, а второй слой кожи. Эта кожа, наверняка из какого-нибудь экзотического существа, соскользнула с руки, обнажив кисть.

Рука была белее снега. С длинными, изящными пальцами, которые могли бы принадлежать музыканту или художнику. Или убийце. Ногти идеально ровные, отполированные до блеска, чуть заострённые на концах.

На указательном пальце чернел перстень. Массивный, старинный, явно древнее самого Грейхолда. Мутный крупный непрозрачный камень, с багровыми сполохами в глубине, был обрамлён серебром, потемневшим от времени.

— Но я пришёл убедиться лично, — продолжил он, и его голос стал ниже, глуше, опаснее.

Он протянул руку.

Я хотела отшатнуться. Хотела отпрыгнуть в сторону, перемахнуть через прилавок, выбежать через заднюю дверь. Но тело не слушалось. Словно кто-то выключил связь между мозгом и мышцами. Я могла только стоять и смотреть, как его бледные пальцы приближаются к моему запястью.

Касание было ледяным.

Нет, не просто холодным — ледяным, как прикосновение смерти. Как пальцы утопленника или дыхание могилы. Холод проник под кожу, пробежал по венам, достиг сердца.

Меня словно ударило током. Нет, не током. Чем-то худшим. Древняя магия, дремавшая в шраме, взвыла и рванулась наружу, как зверь, почуявший угрозу. Тьма внутри меня, та самая, что проснулась в момент ритуала, вскинулась, оскалилась, зашипела.

Мужчина тут же отдёрнул руку.

На мгновение, на долю секунды, на его лице мелькнуло что-то похожее на удивление. Его зрачки расширились, поглощая радужку, превращая глаза в два чёрных колодца. Вены на виске дрогнули, ноздри раздулись.

Теперь он смотрел на меня не со скукой. Нет. Скука испарилась, как утренний туман. В его взгляде вспыхнул жадный, хищный интерес. Интерес охотника, который думал, что идёт на кролика, а