Ретроградный Меркурий для попаданки - Олеся Герус

поворотом кузнец, судя по звуку, ещё работал, несмотря на час, — равномерный, глухой стук металла о металл разносился по улице лучше любых часов. Город не спал. Он просто затих — так затихает всякий, кто услышал в темноте шорох и теперь напряжённо вслушивается, не повторится ли он.

Один раз мы прошли мимо колонны с высеченным на камне символом — глаз, вписанный в звезду, тот самый, что я позже увижу на форме патрульных, — и Дариан молча ускорил шаг, обходя её по дуге, будто камень мог видеть в буквальном смысле. Я не стала спрашивать. У меня накопился уже целый список вопросов, для которых явно не было времени сейчас, и этот я мысленно добавила в конец очереди, вслед за «почему две луны» и «что это за трещины в небе».

— Спасибо, — буркнула я.

— Смотри под ноги, а не в небо, — сказал он. — Здесь оно тебе всё равно не поможет.

— А раньше помогало? — не удержалась я.

Он остановился так резко, что я едва не впечаталась ему в спину. Обернулся — и впервые за вечер посмотрел на меня не как на проблему, которую нужно решить до рассвета, а как на человека, задавшего вопрос, который его действительно зацепил.

— Раньше, — сказал он медленно, взвешивая каждое слово, — оно кое-кого убило. Так что нет. Не особенно.

Он снова пошёл вперёд, не дав мне возможности спросить, кого именно и как, а я осталась стоять на секунду дольше, чем следовало, чувствуя себя так, будто случайно наступила на что-то хрупкое в темноте — не увидев, что именно, но услышав хруст.

— Три правила, — сказал он вдруг, не глядя на меня, будто продолжал разговор, который в его голове уже давно шёл сам с собой. — Пока ты со мной. Первое: не смотри людям в глаза дольше, чем на два удара сердца. Здесь так делают только те, кто либо продаёт, либо угрожает, а ты пока не готова ни к тому, ни к другому.

— А что, если я просто дружелюбная? — не удержалась я.

— Тогда ты подозрительно дружелюбная, — сказал он ровно. — Второе: не спрашивай цену вслух на рынке. Торгуются жестами и первым предложенным числом, а вопрос цены голосом выдаёт чужестранца быстрее, чем твой акцент.

— У меня есть акцент?

— У тебя, — сказал он, впервые за вечер позволив себе что-то похожее на кривую усмешку, — есть манера говорить так, будто каждое слово стоит денег и ты боишься продешевить. Здесь так говорят только на аукционах. Третье правило.

— Дай угадаю, — сказала я. — Не упоминать ретроградный Меркурий в приличном обществе?

— Не упоминать вообще ничего с Земли, — сказал он серьёзно, остановившись на секунду и посмотрев на меня прямо, без обычной сдержанной дистанции. — Ни слова, ни привычки, ни жеста. Здесь у чужого неба есть одно свойство, о котором тебе стоит знать заранее: оно липнет. Люди чувствуют, когда кто-то думает не теми категориями, даже если не могут объяснить словами, что именно не так. Ты можешь выучить язык за неделю. Забыть привычки одиннадцати лет — куда сложнее.

Я промолчала, потому что крыть было нечем: он только что озвучил ровно ту мысль, которая крутилась у меня в голове с той секунды, как я поняла, что гороскопы здесь реальны, — мысль о том, что моё главное оружие, уверенность, отточенная годами практики, теперь может оказаться моим главным разоблачением.

Дальше мы шли молча. Я считала повороты, запахи, тени под карнизами, пытаясь хоть как-то зацепиться разумом за что-то знакомое и не находя ничего, кроме двух неправильных лун над головой и ощущения, что моя прежняя жизнь — эфиры, просекко, комментарии под постами — только что захлопнулась у меня за спиной, как та панель в подвале, и открывать её обратно, кажется, никто не планировал.

Новое укрытие оказалось чердаком над кожевенной мастерской, и первое, что я поняла об этом мире, — здесь никто не изобрёл вентиляцию. Запах ударил в нос ещё на лестнице: что-то среднее между прогорклым маслом, мокрой шерстью и уксусом, настолько плотное, что казалось почти съедобным на вкус.

— Серьёзно? — прохрипела я, зажимая нос локтем. — Из всех укрытий вы выбрали именно это?

— Никто добровольно не станет обыскивать место, куда сам не хочет заходить, — ответил Дариан, толкая низкую дверь плечом. — Дыши ртом. Через час привыкнешь.

Он не соврал, хотя верить в подобное не хотелось. Внутри чердак оказался неожиданно просторным: стропила уходили вверх, под самую крышу, свет одной масляной лампы выхватывал из темноты сваленные тюки шкур, деревянные бочки и низкий топчан у стены, застеленный чем-то, что при ближайшем рассмотрении оказалось старым походным одеялом. Дариан зажёг лампу коротким движением — не спичкой, не кресалом, а просто щёлкнул пальцами, и фитиль занялся сам, будто это было самой обычной вещью на свете.

— Погодите, — выдохнула я. — Вы это чем сделали?

— Искрой, — сказал он таким тоном, каким объясняют пятилетнему ребёнку, что снег холодный. — У всех, кто прошёл через орден, есть немного огня в крови. Не магия в вашем понимании. Просто фокус для розжига костров без спичек.

— «Просто фокус», — повторила я. — У вас тут гороскопы реальны, а огонь из пальцев — это просто фокус. Отличная у вас шкала удивительного.

Он не ответил, занятый тем, что осматривал чердак цепким, привычным взглядом — я уже начинала узнавать этот взгляд, направленный не столько на предметы, сколько на пути отступления, которые эти предметы могли бы перекрыть или, наоборот, открыть в случае нужды. Я опустилась на топчан, чувствуя, как гудят ноги после почти часа быстрой ходьбы в неудобной обуви — домашние тапочки, в которых я собиралась провести вечер перед эфиром, оказались катастрофически не приспособлены для побега через два мира. На пятке уже наверняка красовалась мозоль размером с блин, и я мысленно добавила "нормальную обувь" в список вещей, которых мне будет не хватать сильнее, чем ожидала: где-то между кофемашиной и горячей водой из-под крана.

— У тебя есть еда? — спросила я, потому что желудок выбрал именно этот неподходящий момент, чтобы напомнить о своём существовании громким, неприлично отчётливым звуком.

Дариан молча кивнул на мешок у стены, из которого извлёк вощёный свёрток с чем-то, отдалённо напоминающим вяленое мясо, и краюху хлеба, твёрдую настолько, что постучать ей по столу было бы не хуже, чем деревянным молотком. Я откусила осторожно, приготовившись к худшему, — но оказалось неожиданно вкусно, с привкусом дыма и каких-то трав, которых я не смогла бы назвать даже под пыткой.

— Не отравлено, — сказал он, наблюдая за моим лицом. — Если тебя это беспокоит.

— Меня сейчас беспокоит примерно тысяча