Кривые зеркала - Жанна Даниленко

обычно: на работу шли вместе, но где-то за полквартала до больницы Юля убежала вперёд, а Иван отстал. Они так всегда шифровались, приходили по отдельности, чтобы ни у кого никаких вопросов не возникало. Юле казалось, что они так замечательно всё придумали и никто никогда в жизни ни о чём не догадается. Но та же самая жизнь очень скоро показала ей, как же она ошибалась.

Войдя в отделение и, к своей радости, никого не встретив, Юля сразу направилась в сестринскую переодеваться. Как ни странно пусто было и там, и теперь это Юлю насторожило, но отмахнулась от нехороших предчувствий.

Она спокойно подготовилась к работе, прошла в операционную, посмотрела, всё ли там в порядке, и решила зайти к заведующему, чтобы получить распоряжения на день и, может быть, поцелуй. Уже подходя к кабинету, услышала разговор, который подействовал на неё, как ведро ледяной воды. Судя по голосу, Ивана посетила жена, а судя по интонации и громкости — была она явно недовольна.

— Я не оставлю это просто так! — почти кричала Светлана. — Ты обнаглел настолько, что практически месяц не появляешься дома! Иван, так не пойдёт. Мы с тобой договорились насчёт развода. — Она говорила раздражённо и зло. — Если ты не возмёшься за ум, я пойду в партком, местком, в товарищеский суд в конце концов! Гулять гуляй, но про семью не забывай. У нас с тобой ребёнок о котором ты не вспоминаешь, променяв его на эту малолетнюю шлюху.

— Нет, Света, — так же раздражённо отвечал ей Иван, — о ребёнке не вспоминаешь именно ты. Я бываю у родителей не меньше двух раз в неделю и ещё один выходной провожу с сыном, а вот тебя я там ни разу не застал. Так что Тёмкой спекулировать не надо. А идти жаловаться ты можешь куда хочешь, мне плевать.

— Надо же, какой ты смелый, — в голосе Светланы слышалась усмешка, — ничего-то ты не боишься. И сыну ЦЕЛЫХ, — выделила она интонацией, — два дня в неделю уделяешь. А остальные — ей?

Юля застыла и слушала чужой разговор, не в силах сдвинуться с места, а за спиной у неё послышались шепотки. Несмотря на страх и стыд, она коротко оглянулась — семейные разборки слушал практически весь персонал отделения. Иван меж тем продолжал:

— Света, ты чуть-чуть забыла, что я работаю и ночами тоже. У врачей есть такое понятие — суточные дежурства, у тебя они тоже были, пока ты на кафедру не ушла. — Он начинал выходить из себя.

Скандал набирал обороты, и, по-хорошему, надо бы было уйти, но ноги не слушались, и Юля стояла на месте, как приклеенная. Шёпот за спиной уже перерос в ропот, и от стыда хотелось или убежать, или умереть. Но сил не было ни на то, ни на то.

Помощь пришла, когда Юля потеряла на неё надежду. К ней подошла Маргарита Павловна, взяла её за руку и повела прочь от кабинета заведующего отделением, прикрывая своим мощным телом от осуждающих взглядов. Ещё и рыкнула на любопытствующих, и их словно ветром сдуло — коридор вновь опустел.

— Не плачь, ребёнок, — произнесла Маргарита Павловна, усаживая Юлю на скамейку на улице. Обняв за плечи, по-матерински ласково продолжила: — Не плачь, тебе слёзы ещё пригодятся, а сейчас-то что? Повода нет. Скандал в святом семействе? Так это мелочи, им ещё не один скандал светит. Или ты считала, что Светка любить тебя будет? Нет, она твой враг, и Ваньку просто так не отдаст. У тебя ж есть два варианта: если его любишь на самом деле — станешь терпеть, пока оно само как-то не разрешится. А если сомневаешься в своих чувствах, то бросай это подлое дело, пока не полюбила его по-настоящему. — Маргарита грустно улыбнулась Юле. — Я знаю, о чём говорю. Всю жизнь любила женатого. А теперь на старости лет у меня кроме Ваньки и нет никого. Так что я за него горой, да и за тебя тоже, потому что… Да сама знаешь почему.

— Она ему угрожала… — срывающимся от нехватки воздуха голосом сказала Юля.

— Пусть попробует, — нехорошо усмехнулась Маргарита Павловна, — у меня авторитета побольше будет, да и фактики кое-какие имеются — Светлана то у нас тоже не святая.

И тут Юле стало по-настоящему страшно: эти “фактики” могли разрушить жизнь и её отца.

— Ладно, ребёнок, пойду я работать. А ты не смей вешать нос — прорвёмся! — Маргарита сунула Юле в руки марлевую салфетку, поднялась с лавочки и ушла, оставив её одну.

Юля закрыла глаза, позволяя жарким солнечным лучам сушить её горькие слёзы, потом смачно высморкалась, выкинула в урну салфетку и рванула в отделение. Работу никто не отменял.

Протирая специальным моюще-дезинфицирующим раствором поверхности в операционной, Юля слышала, как её и Соколовского обсуждают медсёстры. Вывод напрашивался сам собой: утренний скандал слышали все…

Теперь все в отделении, да и во всей больнице знали, кто является новой любовницей Соколовского. К такой популярности Юля готова не была.

Очень хотелось поговорить с Иваном, понять, как себя вести, как жить дальше. А самое главное, очень нужно было знать, что он решил про них. Ей лично он ничего не обещал, никакого светлого будущего не анонсировал, всё что у неё было, это её любовь к нему и слабая надежда, что, может быть, со временем всё изменится. Ведь ей ещё учиться и учиться, а как известно, мединститут самый сложный и устраивать личную жизнь рекомендуют только после третьего курса, то есть если сдашь биохимию, то можно и о замужестве подумать. Опять-таки, могла сложиться ситуация, что ради сына Иван вернётся к жене. А как же тогда она?! В общем, сплошные вопросы, на которые нет ответов. Да ещё день сегодня операционный, плановые одна за одной.

Тамара, накрывая стерильной пелёнкой приготовленные на столике инструменты, всё же высказала Юле, что разбивать семью очень плохо, тем более что там есть ребёнок. А после добавила, что от кого от кого, но от Юли она такого безобразия не ожидала. Такой приличный у неё папа и такая она сама непорядочная.

В обед в сестринской рыдала Вика.

— Тома, ну как же так? Что он нашёл в этой серой мыши? Ни фигуры, ни рожи. И вообще, с санитарками он раньше ни-ни.

— Начнём с того, что санитарки у нас всегда были возрастные, — устало отвечала Тамара, по всей видимости, ей все эти Викины рыдания порядком поднадоели. — А Юлька и не санитарка вовсе, а студентка второго курса. Через пять лет она ему станет равной,