Принц ненависти - Джаггер Коул

Её челюсть отвисает, лицо становится багровым от ярости.

— Ты, сукин сын.

Я снова ухмыляюсь. Что, как и ожидалось, приводит её в бешенство.

— Знаешь что?! — рявкает Роза, снова поворачиваясь к двери. — Обрабатывай свою грёбаную рану сам. Я надеюсь, она воспалится...

— Иди сюда.

Я хмыкаю, садясь и свешивая ноги с кровати. Боль жестокая, зрение снова плывёт.

Но я проглатываю её и запираю. Я позволяю своим глазам вонзиться в её спину, когда она замирает у двери. Медленно Роза оглядывается на меня через плечо, и гнев мгновенно исчезает с её лица.

— Что ты делаешь?! — Она разворачивается, её лицо искажено беспокойством. — Ложись, ты...

— Иди. Сюда.

Я не знаю, тон ли моего голоса или то, как я подзываю её двумя пальцами. Возможно, сочетание того и другого. Какова бы ни была причина, лицо Розы заливается жаром, а зубы впиваются в нижнюю губу.

— Ложись...

— Иди. Сюда.

Она вздрагивает, но её ноги двигаются, приближая её ко мне. Она настороженно смотрит на меня, будто пытаясь понять, хватит ли у меня сил наброситься на неё.

Но в этом взгляде есть и кое-что ещё. Она не просто пытается понять, собираюсь ли я наброситься.

Она пытается не быть так, блять, взволнованной этим.

Когда я был неприкасаемым золотым богом, я мог читать людей, как слова, написанные неоновой краской на стене. Некоторые люди открыты в своих мыслях, другие более скрытны в своих эмоциях.

Я всегда мог прочитать каждого из них.

Здесь, в моей спальне, в двух футах от Розы, всё так же. Я вижу всё на её лице.

Гнев на меня реален. Но он не так силён, как она хочет мне показать. И не только враждебность заставляет её щёки розоветь и разжигает бурю за этими невинными голубыми глазами.

Это потребность.

Это голод, который одновременно манит и пугает её. Это желание, тлеющее глубоко внутри, которое она так старается сдерживать. Но, как и зверь во мне...

Она не может.

Сначала она была разменной монетой. Пешкой. Заложницей с ангельскими глазами и греховными губами. Затем она стала грёбаным шипом в моём боку. Но также искушением. Запретным плодом, запертым в своей комнате на другом конце дома, вторгающимся в мои мысли и освобождающим часть меня, которую я замуровал много лет назад.

И теперь границы пройдены. Не только физические — как я заявлял права на её рот, прижимал к стене в коридоре с рукой на рте и языком в её киске.

Я говорю о той, что глубоко внутри меня, которая была пересечена в ту минуту, когда погоня за ней той ночью стала бесконечно большим, чем «возврат моей заложницы».

Я погнался за Розой той ночью не потому, что она была сбежавшей пленницей.

Я погнался за ней, потому что она моя.

Роза останавливается в двух футах от того места, где я сижу на краю кровати. Её лицо пульсирует розовым жаром. Её зубы скользят по пухлой нижней губе так, что мне почти невозможно не вскочить, не схватить её в объятия и не трахнуть до бесчувствия у стены, несмотря на боль.

Я поднимаю глаза на неё, и когда мои пальцы снова подзывают её, она горячо вздрагивает.

— Иди сюда.

Мгновение колебания. Будто она боится, что если сделает шаг ближе, то уже никогда не сможет уйти.

Она не ошибается.

Я вижу, как она тяжело сглатывает. Я вижу, как пульс бьётся под кожей её шеи, и чувствую, как мой член твердеет до стали, когда её зубы снова скользят по губе.

И затем она делает ещё один шаг ко мне.

Теперь она никогда не уйдёт.

Мои руки берут её, и её дыхание перехватывает, когда я властно притягиваю её к себе на колени. Она падает на меня, тихо вздыхая, когда её бёдра раздвигаются по обе стороны от моих. Когда мои руки скользят по её бёдрам, прижимая её маленькое тело ко мне, а её соски грозят продырявить хлопок её футболки.

— Ты ранена? — тихо рычу я.

Она качает головой.

— Эти грёбаные животные трогали тебя, или...

— Нет, — выдыхает она, глаза впиваются в мои.

— Почему ты не оставила меня истекать кровью на обочине?

— Я... — она сглатывает, её лицо краснеет, когда наши глаза встречаются. — Я... просто не могла.

— Да, могла. И ты могла взять машину и уехать куда угодно. Ты могла бы сбежать.

— Я знаю, — выдыхает она.

— Но ты не сбежала.

— Нет.

— Это позор, — густо рычу я.

Роза вздрагивает у меня на коленях, движение прижимает её бёдра ещё плотнее ко мне, и я чувствую жар, пульсирующий между ними.

— Почему...

— Потому что теперь я никогда тебя не отпущу.

Мой рот врезается в её. Она замирает на долю секунды, прежде чем всё её тело оживает. Прежде чем она тает в моих руках.

Прежде чем её руки обхватывают моё лицо, и она стонет — голодный, мучительный, прерывистый крик удовольствия — в мои губы, целуя меня в ответ.

Это последняя капля.

Она никогда не уйдёт.

Глава 27

Фейерверки взрываются. В то же время звонят сигналы тревоги, и каждый голос в моей голове кричит отстраниться и бежать, пока есть возможность. Пока у меня ещё осталась капля здравомыслия в душе.

Каждый голос, кроме одного. И проблема в том, что именно этот одинокий голос, кричащий «останься», кричит громче всех. Чем громче он ревёт, тем больше рушатся остальные мои стены. Не потому что он пробил их.

А потому что я сама их разрушила.

Когда он целует меня, мой мир превращается в огонь. Когда его сильные руки собственнически сжимают моё бедро и челюсть, и он рычит — буквально рычит мне в рот, как зверь — это что-то делает со мной. Это переключает во мне рубильник и выпускает часть меня, которую я держала запертой в месте, о существовании которого даже не знала.

Это вышло раньше, когда он поцеловал меня в музыкальной комнате. И вышло снова, когда он прижал меня к стене, опустился на колени и зажал мне рот твёрдой рукой, пока его собственный заставлял меня взрываться.

Пока его язык делал со мной то, что, честно говоря, было самым близким к религии, что я когда-либо чувствовала.

Я, выросшая с монахинями в грёбаном монастыре.

Но на этот раз, когда Оливер притягивает меня к себе на колени и