После развода. Наш сын не погиб, дракон! - Николетта Фэй

За дверью слышится возня. Лео давно перестал быть маленьким мальчиком, однако в тревоге снова ходит босиком и прижимает к боку деревянного коня. Игрушка стала тёмной от времени, одна нога склеена Арденом.

— Я собрал воду, — сообщает сын из коридора. — И чистые полотенца. Папа вчера проверял три раза.

Арден открывает рот, собираясь возразить.

— Четыре, — уточняет Лео.

Я смеюсь и тут же ругаюсь: новая схватка сильнее. Арден забывает спорить о числе полотенец. Подхватывает сумку, но не меня, и идёт рядом до родильной комнаты лечебницы.

Агна встречает нас в ночной рубашке под рабочим халатом. Седых волос у неё стало больше, характер не смягчился.

— Мужа оставить за дверью? — спрашивает она, раскладывая инструменты.

Я смотрю на Ардена. Он побледнел сильнее меня, пальцы зацепились за ремень сумки. Пять лет назад его вывели из комнаты, потом показали чужого мёртвого ребёнка, и с тех пор любая закрытая дверь возле роженицы возвращает его туда.

— Пусть останется, — решаю я. — Пока слушается.

Агна выдаёт ему таз и место у изголовья.

— Значит, долго не продержится.

Роды не становятся лёгкими от того, что рядом любимые люди. Боль всё равно приходит волнами, ломает дыхание и заставляет забыть каждую разумную мысль, которую я приготовила как целительница. Я ругаю Ардена за холодную воду, потом за тёплую, потом за то, что он слишком громко молчит.

Он принимает всё. Вытирает мне лицо, даёт пить маленькими глотками, повторяет указания Агны. Иногда смотрит на дверь, за которой ждёт Лео. Каждый раз возвращается ко мне прежде, чем я успеваю позвать.

Между схватками я замечаю, что Арден считает. Не время — мои вдохи.

— Перестань, — прошу я.

Он сбивается.

— Что?

Я прижимаю его ладонь к своей груди.

— Ждать, когда я перестану дышать.

Арден опускает голову. Несколько секунд возится с тканью, складывает её вдвое, снова разворачивает.

— Я знаю, что сейчас всё иначе.

Он произносит это слишком быстро.

— Но боишься того же.

Он кивает.

Я тянусь к нему, и Арден сразу подаёт руку.

— Тогда бойся здесь. Рядом со мной.

Он остаётся у изголовья.

Под утро Агна велит разбудить вторую повитуху. Я слышу быстрые шаги, скрип двери и голос Лео. Сын спрашивает, можно ли войти. Арден отвечает, что пока рано, и объясняет почему. Не бросает короткое «нельзя», после которого ребёнок остаётся один с худшими догадками.

Я перестаю смотреть на часы. Между схватками остаются вода, голос Агны, рука Ардена и короткие минуты, когда удаётся закрыть глаза. Потом повитуха говорит, что видит голову, и страх возвращается таким ясным, будто минувших лет не было.

Я помню тишину после первых родов. Не саму — лекарственный туман стёр минуты. Помню рассказанную мне тишину, которую носила внутри пять лет: ребёнок якобы не закричал, его унесли, мне нельзя смотреть.

— Лиана, на меня, — говорит Арден.

Я смотрю. Он больше не считает дыхание, только держит мою руку. Агна велит тужиться ещё раз.

Я кричу вместе с болью.

И сразу слышу другой крик.

Высокий, сердитый, живой.

Дочь возмущённо размахивает руками в ладонях повитухи. Агна смеётся и плачет одновременно, быстро проверяет дыхание и, не отходя от кровати, кладёт ребёнка мне на грудь.

Тёплая мокрая кожа касается моей. Девочка снова кричит, потом прижимается щекой и затихает на один вдох. Я считаю пальцы, вижу тёмные волосы и складку у левого уха. Никто не закрывает ребёнка тканью от моего взгляда. Никто не произносит приговор вместо первого знакомства.

Арден стоит рядом. Слёзы текут у него по лицу совершенно открыто. Он касается дочери одним пальцем и спрашивает меня, можно ли взять её позже. Даже сейчас спрашивает.

— Можно, — отвечаю я. — Но сначала позови Лео.

Сын входит осторожно, уже обутый, хотя рубашка застёгнута через одну пуговицу. Деревянного коня оставил за дверью. Подходит к кровати, смотрит на сестру и морщит нос.

— Она красная.

Агна фыркает у таза.

— Ты был не красивее.

Лео не верит, но спор откладывает. Я освобождаю край одеяла, и он садится рядом. Дочь снова подаёт голос. Сын вздрагивает, потом улыбается так широко, что у меня щиплет глаза.

— Она сразу умеет кричать.

Арден проводит ладонью по мокрому лицу.

— Да, — говорит Арден.

В одном коротком слове слышно всё, что он не смог произнести за ночь. Лео протягивает сестре палец. Она сжимает его, и сын перестаёт улыбаться, поражённый серьёзностью этой маленькой хватки.

Повитуха предлагает унести ребёнка к окну для осмотра. Я напрягаюсь раньше, чем успеваю ответить. Агна замечает и придвигает столик к кровати.

— Осмотрим здесь.

Никто не спорит. Дочь остаётся у меня на груди, пока Агна слушает дыхание и проверяет кожу. Арден держит лампу. Лео следит, чтобы дверь не закрывали полностью, хотя теперь клин давно не нужен.

За окнами светает. Внизу начинают приходить первые сотрудники лечебницы, кто-то шепчет новость, на кухне гремит крышка. Скоро дом наполнится поздравлениями, супом, чистыми пелёнками и советами, которых мы не просили.

Пока нас четверо.

Дочь засыпает, уткнувшись мне в грудь. Лео сидит рядом и всё ещё даёт ей держать палец. Арден поправляет одеяло на моём плече, затем остаётся у кровати, хотя свободный стул стоит с другой стороны комнаты.

Прошлое осталось правдой, но перестало быть единственной правдой о нас: дочь дышит у меня на груди, сын смеётся рядом, и у самого страшного порога Арден на этот раз остался.