Сердце проклятого принца - Кристин Бах

запястьям. Тонкое полотно было мягче всего, что мне приходилось носить прежде. Распущенные волосы ещё хранили следы тугой косы и тяжёлой волной падали почти до талии.

Я умылась, погасила лишние свечи и уже собиралась лечь, когда заметила отчёт на письменном столе.

Утром Рейнар уезжал до рассвета. Госпожа Марш предупредила, что он вернётся только через два дня. Можно было оставить бумаги Гидеону или положить возле смежной двери. Но после потраченного вечера мне вдруг захотелось исполнить нелепое распоряжение без единого дня промедления.

Выходить в коридор в ночной рубашке было невозможно. Оставалась смежная дверь.

Я смотрела на неё дольше, чем требовало простое решение. С моего приезда ключ оставался повёрнут в замке. За этой дверью Сесилия смеялась, Рейнар говорил с нею тихим голосом, а я лежала без сна и убеждала себя, что чужая близость не может причинить мне боли. Потом появились ночные прогулки по библиотеке, тяжёлые поиски, его камзол на моих плечах и разговоры через закрытое дерево.

Теперь открыть предстояло мне.

Я взяла отчёт, повернула ключ и осторожно нажала на ручку. Дверь подалась без скрипа.

За ней находилась небольшая тёмная гостиная. Огонь в камине почти погас, но на столе горела лампа, освещая раскрытые письма, карту северных владений и серебряную чернильницу в виде волчьей головы. Возле стены стоял диван, напротив — оружейный шкаф. Всё выглядело строго, почти по-военному. Ни шёлковых подушек, ни духов, ни других следов Сесилии я не увидела.

Дальняя дверь была приоткрыта. За нею располагалась спальня Рейнара.

Я знала, что не должна входить. Достаточно оставить бумаги на столе и уйти тем же путём. Но из глубины комнат донёсся плеск воды. Значит, Рейнар ещё не спал и отчёт можно было отдать лично.

Такое объяснение показалось разумным ровно до той минуты, пока я не переступила порог спальни.

Комната оказалась большой и неожиданно простой. Высокая кровать под тёмно-синим пологом, два кресла возле камина, дорожный сундук, оружейная стойка и тяжёлый письменный стол. Над камином висел портрет леди Элеоноры с мальчиком лет восьми, серьёзно державшим ладонь на голове чёрного пса. На спинке кресла лежал сюртук Рейнара, рядом — перевязь с мечом. Простыни были откинуты, но постель оставалась нетронутой.

Я подошла к столу и положила отчёт поверх закрытой папки. В тот же миг дверь купальной комнаты открылась. Рейнар вошёл, вытирая волосы полотенцем, и остановился.

На нём были только свободные тёмные штаны, завязанные низко на талии. Грудь и плечи оставались обнажёнными, влажная кожа блестела в свете камина. По боку тянулись старые белые шрамы, на спине едва заметно розовели следы медвежьих когтей. Капли воды стекали из волос по шее, задерживались в тёмной поросли на груди и исчезали ниже пояса.

Я видела его раздетым во время лечения. Тогда передо мной лежал раненый человек, которого требовалось зашить, напоить и заставить дышать. Сейчас Рейнар был здоров, стоял на собственных ногах и смотрел на меня так, что все медицинские знания разом покинули голову.

Он тоже молчал.

Его взгляд медленно прошёл по моим распущенным волосам, закрытому вороту ночной рубашки, босым ступням, выглядывавшим из-под подола. Рубашка не была нескромной, но в ней я почувствовала себя обнажённее, чем в купальне: тонкое полотно повторяло линии тела, а волосы и отсутствие корсета превращали меня не в лекарку или гостью, а просто в женщину, вошедшую ночью в спальню мужчины.

— Элиза, — произнёс он наконец.

Имя прозвучало хрипло. Рейнар опустил полотенце, но не сделал ни шага.

— Я принесла отчёт.

Я указала на стол, словно несколько связанных листов могли объяснить ночную рубашку, распущенные волосы и открытую смежную дверь.

— Сейчас?

— Вы уезжаете утром.

— Его можно было передать Гидеону.

— Можно.

— Или оставить в гостиной.

— Я уже здесь, Рейнар.

На его лице появилось выражение человека, которому это обстоятельство причиняло одновременно удовольствие и мучение.

— Вижу.

Я собиралась пожелать спокойной ночи и уйти. Вместо этого задержалась возле стола, глядя куда угодно, только не на обнажённую грудь. Рейнар бросил полотенце на кресло и подошёл ближе. От него пахло чистой водой, мылом и чем-то тёплым, принадлежащим только ему.

— Мерсер снова привёз вам подарок, — сказал он.

Вот, значит, о чём мы будем говорить в полночь.

— Лупу для лазарета и бумагу для записей.

— Семена тоже были для сада. Книга — для науки. Инструменты — для больных. Удобно ухаживать за женщиной, называя каждый подарок служением человечеству.

— Вы потребовали подробный отчёт ради разговора о докторе?

— Я потребовал отчёт, потому что отвечаю за лазарет.

— И совершенно случайно прислали распоряжение в день его приезда.

Рейнар сжал челюсть. Я попала в цель.

— Вы принимаете всё, что он приносит.

— Не всё. Только то, что нужно для работы.

— От меня вы не приняли даже брошь.

— Потому что брошь была не подарком, а испытанием. Джулиан не требовал, чтобы я доказала ему бескорыстие.

Голубые глаза потемнели.

— Он требует другого.

— Чего же?

— Вас.

Одно короткое слово изменило воздух между нами. Рейнар стоял уже совсем близко. Я могла различить каждую каплю воды на его коже и чувствовала исходившее от тела тепло.

— Доктор сказал, что я ему нравлюсь, — ответила я, стараясь сохранить спокойствие. — Это не тайна.

— И вы продолжаете принимать его ухаживания.

— Я продолжаю с ним работать и разговаривать.

— Он предлагает вам дом, безопасность, уважение. Дарит вещи, приезжает через день, ищет повод остаться наедине. Вы понимаете его намерения и всё равно позволяете.

— Позволяю что? Разговаривать со мной? Считать меня умной? Не превращать каждую встречу в проверку?

Рейнар отвернулся, провёл ладонью по влажным волосам и снова посмотрел на меня. Спокойствия в нём больше не осталось.

— Он хочет жениться на вас.

— Возможно.

— А вы?

— Что я?

— Хотите стать его женой?

Вопрос прозвучал почти грубо, но за грубостью скрывалось другое — не уверенность владельца, а страх мужчины, не имеющего права требовать ответа.

— Это касается только меня и доктора Мерсера.

— Значит, вы рассматриваете такую возможность.

— Значит, я сама вправе решать, с кем мне быть и кого любить.

Рейнар замер.

— Кого любить, — повторил он тихо. — Вы уже выбрали?

Сердце ударилось о рёбра. Следовало ответить сразу. Сказать «нет», напомнить о Сесилии, взять отчёт и вернуться в свою комнату. Но передо мной стоял мужчина, из-за которого я не спала ночами, злилась, ревновала и всё равно прислушивалась к шагам за стеной. Лгать ему оказалось труднее, чем молчать.

— Вы не имеете права спрашивать.

— Знаю.

Он сделал ещё один шаг.

— Тогда не спрашивайте.

— Не могу.

В его голосе не осталось ни привычной насмешки, ни светской лёгкости.