5 Братьев - Пенелопа Дуглас

— Надень их сейчас же, — говорит он. — У женщин должны быть мягкие руки.

Я выгибаю бровь.

— Почему? Потому что мы нежные создания?

Ой, да ладно...

Но он выплевывает:

— Потому что вы матери.

Я снова смотрю на него, и он впервые за всё время моргает. Затем опускает взгляд.

— Даже когда это не так.

Я не знаю, что это значит, но замираю на месте. Я не мама. И не стану ею в ближайшее время.

Я потираю кончики пальцев большим пальцем, отмечая, что они всё еще мягкие, хотя в ресторане я мою их по сто раз на дню. Пейсли нравится запах лосьона, который Мариетт ставит возле раковины.

Я беру перчатки, затем он стучит по машине ближе к крыше, показывая мне еще одну царапину, о существовании которой я не подозревала.

Я воспринимаю это как приглашение остаться.

Он полирует царапину на крыше, оставшуюся от ветки дерева, которую я как-то задела, а я зашкуриваю пять мелких царапин от бутылки с колой, которую Марс подбросил прямо вверх, и она случайно приземлилась мне на капот. Мейкон приступает к замене двух колес, а я в последний раз осматриваю машину на предмет оставшихся изъянов.

Начинает играть «High Enough» группы Damn Yankees, и я вдруг не могу перестать улыбаться. Немного активнее затираю царапину, погрузившись в свои мысли.

— Мой папа слушал эту музыку, — говорю я. — Когда я была маленькой.

Он сидит на корточках по другую сторону машины, закручивая гайки.

— У него был «Корвет» восьмидесятых, который он купил в колледже, — продолжаю я, — и мне не разрешалось трогать машину, но он купил мне такой детский электромобиль, и я чинила свой, пока он работал над своим.

Я до сих пор отчетливо всё это вижу. Он на подъездной дорожке, моя машинка припаркована позади его.

— Он был розовым — мой, в смысле — и мне нравится розовый, но на той машине было оттенков пятнадцать розового. Выглядело просто ужасно, — я смеюсь вслух, хотя на глаза наворачиваются слезы. — Он пил пиво, а я — клубничную газировку. Прямо на подъездной дорожке. Музыка на полную. Легкий ветерок.

Я сглатываю ком из иголок в горле. Это было идеально.

Я не видела его уже несколько месяцев.

— Тогда он был другим, — говорю я, и мой голос смягчается. — Наверное, он забыл о вещах, которые любил.

Свои любимые группы, свой «Корвет», свои мечты...

— Наверное, я тоже забуду то, что люблю, — я возвращаюсь к зашкуриванию. — Жизнь просто поглощает тебя. Ты теряешь себя. Тот, кем ты был в пять лет — это настоящий ты. До того, как всё начало тебя убивать.

В детстве мой отец не мог быть одержим своим пакетом акций. Он хотел чего-то другого.

Теперь я вижу маму Клэй в реальном мире. Она покупает коттедж на берегу моря. Учится садоводству. Носит джинсы и ест мороженое на тротуаре.

Впадает в детство, говорит моя мама. Кризис среднего возраста, говорит она.

Но это не так. У мамы Клэй нет кризиса среднего возраста. Она просто вспоминает настоящую себя.

Я смотрю на Мейкона сквозь окна и вижу, что он просто сидит там, неподвижно.

Я не хочу продавать ни частички себя Джерому Уотсону. Я не хочу терять время.

Я подхожу ближе; Мейкон видит, что я иду, и снова принимается за колесо. Он уже установил остальные, а теперь откручивает гайки с четвертого. Того самого, в которое Арасели вонзила свой нож. Он поворачивает ключ, ослабляя первый болт.

— Можно я попробую? — спрашиваю я. — Чтобы научиться? На случай, если я когда-нибудь сломаюсь на дороге одна?

Он открывает рот, набирая воздух для того, что обещает быть тяжелым вздохом, и встает, даже не взглянув на меня.

Я наклоняюсь, хватаю гаечный ключ обеими руками и тяну; болт легко поддается. Я кручу и кручу, пока он не отскакивает, а затем надеваю инструмент на другой болт. Схватившись обеими руками, снова тяну, но на этот раз он не поддается. Дергаю, вкладывая в это все свои силы. Должно быть, тот последний он уже ослабил. Я дергаю снова и снова, кряхтя, но затем останавливаюсь и поднимаю глаза.

— О, знаешь что? Нам стоит снять TikTok.

Но он рявкает:

— Встань.

Я встаю и смотрю, как он ставит один свой замшевый рабочий ботинок на длинную рукоятку ключа и встает на нее, показывая мне, как использовать свой вес, чтобы ослабить болт.

Рукоятка поддается, и он сходит с нее.

— Круто, — я сияю, глядя на него. — Спасибо.

Он не улыбается в ответ. Он отходит, а я снова сажусь на корточки, крутя ключ, пока гайка не отваливается.

Я смотрю через плечо.

— И спасибо за шины.

Он открывает пакет с едой, который я оставила несколько часов назад, нюхает, морщится и бросает его обратно на верстак.

Не знаю, почему он просто не скажет ей приготовить ему стейк, или какое-нибудь рагу, или хотя бы омлет. Что-нибудь легкое, если он устал от бургеров. Для этого нужно всего лишь отправить сообщение.

Переместившись вперед к колесу, я опускаюсь на колени и забираюсь руками за него, крепко обхватывая. Раскачивая его взад-вперед, я стягиваю его с оси, но Мейкон оказывается рядом еще до того, как оно успевает упасть мне на ноги.

Он пытается забрать его, но я его останавливаю.

— Просто возьми с другой стороны.

Он поджимает губы, хватается за другой край и быстро идет спиной вперед, а я тороплюсь не отставать, чтобы не выпустить колесо.

— Почему ты не пошел в клуб, как все остальные? — спрашиваю я, когда мы кладем шину поверх трех других. — Хочешь пойти?

Он вышвырнет меня отсюда с секунды на секунду, если я не заткнусь.

Я отряхиваю руки, не сводя глаз с его спины, пока он нажимает кнопку рядом с гаражной дверью, закрывая ее, и выключает верхний свет. Рабочая лампа у меня под капотом всё еще светится. Полагаю, на сегодня мы закончили.

Я подхожу к раковине и выдавливаю на руки мыло.

— Я пойду с тобой, если не хочешь заходить туда один, — говорю я ему.

Но он включает воду, рявкая:

— Я же сказал тебе надеть перчатки.

Он смотрит на смазку, покрывающую мои руки, и хватает какую-то щетку с посеревшей, изношенной щетиной. Щедро льет на нее мыло.

Взяв одну из моих рук, он начинает ее тереть, изо всех сил стараясь быть осторожным, судя по его побелевшим костяшкам и поджатым губам.

— Ты когда-нибудь был в стриптиз-клубе? — спрашиваю я, глядя на него снизу вверх.

Жар его тела согревает