Как профукать праздник. Служебная записка на чувства - Екатерина Мордвинцева

говорила: «Если со мной что-то случится, не смей плакать. Живи». Женя верила, что жизнь даётся для счастья. Лера... Лера просто любила. Всех. Всегда. Они бы не хотели, чтобы я мучилась.

Мы стояли у окна, держась за руки, и смотрели на город. Весна уже вступила в свои права, но снег всё ещё лежал на крышах, сверкал в свете фонарей, и мне казалось, что я вижу его впервые. Не серый, унылый, как в том декабре, а белый, чистый, почти волшебный.

— Знаешь, — сказала я, — я долго не могла понять, как можно чувствовать боль и радость одновременно. Казалось, что это невозможно. Что если ты счастлив, значит, предаёшь их. А если ты страдаешь, значит, помнишь.

— А теперь? — он повернулся ко мне.

— А теперь я знаю, что можно, — я посмотрела на него, и в глазах стояли слёзы, но это были другие слёзы. Не те, что душили меня все эти месяцы. А те, что приносят облегчение. — Я люблю тебя. Я люблю Мишу. Я люблю нашу жизнь. И я помню их. Каждый день. Каждую минуту. Они со мной. Всегда. И это не предательство. Это... это просто жизнь.

Он обнял меня, и я уткнулась ему в плечо, чувствуя, как его руки сжимают меня, как его сердце бьётся в такт моему.

— Я так боялась, — прошептала я. — Боялась, что если позволю себе быть счастливой, то забуду их. Что они исчезнут. Что останутся только в фотографиях.

— И что теперь?

— Теперь я знаю, что не забуду, — я подняла голову, посмотрела ему в глаза. — Они всегда со мной. В каждом моём шаге, в каждой улыбке, в каждом вдохе. Я ношу их в себе. И это не мешает мне любить тебя. Не мешает быть счастливой.

— Ты удивительная, — он провёл пальцем по моей щеке, стирая слезу. — Самая сильная женщина, которую я знаю.

— Я не сильная, — я покачала головой. — Я просто научилась жить с болью. Не прогонять её, не прятать, а принимать. Она часть меня. Как они.

Мы вернулись к столу, и я села на стул напротив. Кирилл налил нам чай, и мы пили его, глядя друг на друга, и тишина была такой родной, такой правильной.

— Помнишь корпоратив? — спросила я, и он улыбнулся.

— Помню, — он отставил чашку. — Ты пришла в синем платье. Сначала стояла у окна, пила воду, смотрела на всех чужими глазами. Я боялся подойти.

— А потом подошёл, — я улыбнулась. — Сказал, что синий — мой цвет. Сделал комплимент. Я растерялась.

— Ты была красивая, — он взял меня за руку. — Самая красивая женщина в зале.

— А потом мы танцевали, — я чувствовала, как тепло разливается по телу. — Ты держал меня за талию, и я впервые почувствовала, что ты — не начальник. Не Змей Горыныч. А просто мужчина.

— А потом мы вышли на балкон, — он сжал мою руку. — И я сказал, что если бы ты полетела, я бы искал тебя. И не смог бы работать.

— Я тогда не поняла, — я покачала головой. — Думала, что ты говоришь о работе. О том, что я хороший сотрудник.

— А потом поняла?

— Потом, — я улыбнулась. — Когда ты сказал, что не хочешь оставаться один. Что я стала для тебя кем-то важным.

— Ты стала для меня всем, — он поднёс мою руку к губам, поцеловал. — С того самого вечера. С того самого корпоратива. Я понял, что не могу без тебя.

— А я поняла, что не могу без тебя, когда ты приехал за мной в аэропорт, — я посмотрела на него, и в глазах снова защипало. — Когда родители Маши кричали на представителей авиакомпании, когда Варя плакала, когда всё рушилось. А ты приехал. Просто взял меня за руку и увёз домой. Не спрашивал, не утешал. Просто был рядом.

— Я не знал, что делать, — он покачал головой. — Я никогда не терял близких. Не знал, как помочь. Знал только, что не могу оставить тебя одну.

— Ты помог, — я сжала его руку. — Просто тем, что был рядом.

Мы замолчали. За окном темнело, город зажигал огни, и я смотрела на них и думала о том, как много изменилось за эти месяцы. Я пришла сюда в новогоднюю ночь, злая, обиженная, потерянная. А теперь сижу здесь, с ним, и чувствую, как мир возвращается на свои места.

— Знаешь, — сказала я, нарушая тишину, — я долго думала, почему всё случилось именно так. Почему я осталась, а они полетели. Почему самолёт пропал. Почему мы встретились. Искала смысл, причину, объяснение.

— И нашла?

— Нет, — я покачала головой. — Я поняла, что смысла нет. Есть только жизнь. Она не спрашивает, готовы мы или нет. Она просто случается. А мы можем только выбирать — жить или существовать. Страдать или принимать. Ненавидеть или прощать.

— И ты выбрала?

— Я выбрала жить, — я улыбнулась. — Прощать. Принимать. Любить.

Он посмотрел на меня, и в его глазах я увидела что-то, что заставило моё сердце биться чаще.

— Я люблю тебя, — сказал он. — И я благодарен судьбе за то, что ты здесь. Что ты со мной.

— Я тоже, — я встала, подошла к окну. Снег пошёл снова — крупные, пушистые хлопья, которые падали на город, укрывая его белым одеялом. Я смотрела на них, и мне казалось, что я вижу этот снег впервые. Не серый, унылый, как тогда, а чистый, светлый, почти волшебный.

— О чём ты думаешь? — спросил Кирилл, подходя сзади и обнимая меня за плечи.

— О них, — я прислонилась к нему, чувствуя его тепло. — О Маше, о Жене, о Лере. Они так хотели на море. К солнцу, к теплу. А я осталась здесь, в снегу.

— Ты жалеешь?

— Нет, — я покачала головой. — Я не жалею. У каждого своя дорога. Они полетели к солнцу. Я осталась в снегу. Но, может быть, это не конец. Может быть, когда-нибудь мы встретимся. И они расскажут мне, как там было.

— Ты веришь в это? — он поцеловал меня в макушку.

— Верю, — я закрыла глаза, представляя их лица. — Я буду ждать. Всегда. Но я не перестану жить. Я буду жить за них. За себя. За нас.

Мы стояли у окна, обнявшись, и смотрели на снег, который падал на город, укрывая его белым одеялом. Где-то там, за горизонтом, может быть, тоже шёл снег. Или светило солнце. Я не знала. Но знала одно: они со мной. Всегда. В каждом моём шаге, в каждой улыбке, в каждом вдохе.

— Пойдём домой, — сказал Кирилл, и я кивнула.

Мы собрали вещи, выключили свет, вышли из кабинета. Я оглянулась