Как профукать праздник. Служебная записка на чувства - Екатерина Мордвинцева

телефон, открыла заметки, перечитала письмо. Потом закрыла, убрала телефон. Я больше не буду его перечитывать. Я сказала всё, что хотела. Теперь нужно жить. Дальше. Вперёд.

Такси остановилось у знакомого дома. Я вышла, посмотрела на окна. На втором этаже горел свет, и я представила, как Миша сидит на подоконнике и ждёт меня. Как Кирилл заваривает чай, готовит ужин. Как они вдвоём смотрят на звёзды и думают о том, что я приду.

Я улыбнулась и пошла к подъезду.

Впереди была жизнь. Новая, другая, но жизнь. И я была готова к ней.

Глава 17

Субботнее утро началось с того, что Миша прыгнул на кровать.

Я ещё спала, когда маленькое тело с разбегу влетело в постель, и чей-то звонкий голос закричал прямо над ухом: «Инга, вставай! Солнце уже высоко!»

Я открыла глаза, щурясь от света, который пробивался сквозь незашторенные окна. Миша сидел на мне верхом, его тёмные волосы торчали во все стороны, а серые глаза сияли таким счастьем, что невозможно было сердиться.

— Миша, — простонал Кирилл с другой стороны кровати, натягивая одеяло на голову. — Мы же договаривались: суббота — день тишины.

— Нет, папа, — Миша спрыгнул с кровати и потянул меня за руку. — Суббота — день блинов! Инга обещала научить меня печь блины!

Я рассмеялась, чувствуя, как сон окончательно отступает. Два месяца назад я не могла представить, что буду смеяться по утрам. Два месяца назад каждое утро начиналось с того, что я проверяла телефон, надеясь увидеть сообщения, которые никогда не приходили. Теперь я просыпалась здесь, в этой квартире, где пахло кофе и детским шампунем, и чувствовала, как жизнь возвращается в меня.

— Блины так блины, — я села, поправила волосы. — Но сначала дай мне умыться и одеться.

— Хорошо, — Миша кивнул и выбежал из комнаты, крикнув на ходу: — Я пока стол накрою!

Я посмотрела на Кирилла, который выбрался из-под одеяла. Он улыбался, и в его улыбке было что-то такое, от чего моё сердце каждый раз замирало.

— Ты создала монстра, — сказал он, кивая в сторону двери. — Он теперь каждую субботу будет требовать блины.

— Пусть требует, — я наклонилась и поцеловала его. — Я люблю печь блины.

— Я люблю тебя, — он обнял меня, прижал к себе. — Всё.

— Я тоже, — я уткнулась ему в плечо, чувствуя, как тепло разливается по телу. — Тоже всё.

Мы спустились на кухню через десять минут. Миша уже успел достать миску, муку, яйца и молоко. Всё это было разложено на столе с такой серьёзностью, что я невольно улыбнулась.

— Я готов, — объявил он, встав на табуретку. — Можно начинать.

— Можно, — я подошла к плите, включила огонь. — Смотри внимательно. Сначала нужно смешать муку, яйца и молоко. Потом добавить соль, сахар и немного масла.

Миша смотрел на мои руки с таким сосредоточенным вниманием, будто от этого зависела судьба мира. Он задавал вопросы, сыпал муку, разбивал яйца (одно яйцо всё-таки упало на пол, и пришлось звать Кирилла с тряпкой), и мы смеялись над его испачканными руками и носом в муке.

— А почему блины получаются дырявые? — спросил он, когда первый блин, как водится, вышел комом.

— Потому что первый блин всегда комом, — я перевернула его и выбросила в мусорку. — Это закон. Следующий будет лучше.

— А почему закон? — не унимался Миша. — Кто его придумал?

— Не знаю, — я засмеялась. — Наверное, кто-то, кто тоже учился печь блины.

Кирилл сидел за столом, пил кофе и смотрел на нас. Я чувствовала его взгляд на своей спине, и это было странное, тёплое чувство — быть частью этой картины. Утренней, домашней, обычной. Без драмы, без боли, без ожидания.

Конечно, боль никуда не делась. Она жила где-то глубоко, в том месте, где я хранила их фотографии, их голоса, их смех. Но она перестала быть моим единственным спутником. Рядом появилось что-то ещё. Жизнь.

После завтрака мы пошли гулять в парк. Весна вступила в свои права — снег почти растаял, на деревьях набухали почки, и воздух был наполнен тем особенным запахом, который бывает только в марте, когда земля просыпается после долгой зимы.

Миша бежал впереди, кричал, что хочет запускать кораблики в лужах. Кирилл взял меня за руку, и мы шли медленно, наблюдая за сыном.

— Он тебя обожает, — сказал Кирилл, и в голосе его было столько тепла, что у меня защипало в глазах.

— А я его, — я сжала его руку. — Он удивительный. Смелый, умный, верит в чудеса.

— Как ты, — он остановился, повернулся ко мне. — Инга, я хочу, чтобы ты знала. То, что ты для нас делаешь... для меня, для Миши... это больше, чем я могу выразить словами.

— Не надо ничего выражать, — я покачала головой. — Я просто... я здесь. Я с вами.

— Знаю, — он поцеловал меня в лоб, и этот жест был таким родным, что я почувствовала, как сердце замирает. — И я благодарен.

Миша догнал нас, запыхавшийся, с красными щеками и счастливыми глазами.

— Инга, пойдём запускать кораблики! Ты обещала!

— Иду, — я отпустила руку Кирилла и побежала за Мишей, чувствуя себя почти ребёнком.

Мы запускали кораблики в ручье, который образовался от талого снега. Миша придумывал им имена, спорил, какой быстрее доплывёт до конца, и я спорила с ним, смеялась, и мне казалось, что это лето, а не начало марта.

Потом мы ели мороженое, хотя было холодно, и Миша сказал, что это самое вкусное мороженое в его жизни. Потом Кирилл посадил его на плечи, и мы шли по аллее, и я смотрела на них и думала о том, что это и есть счастье. Не то, которое я себе представляла раньше — яркое, громкое, с шампанским и фейерверками. А тихое, домашнее, когда ты просто идёшь по парку с любимыми людьми и знаешь, что это не кончится, что это всегда будет с тобой.

В понедельник я пришла на работу, и меня уже никто не провожал удивлёнными взглядами. Сплетни утихли сами собой — когда перестаёшь реагировать, они теряют силу. Света здоровалась первой, Оксана приносила кофе, Антон шутил, что я теперь «начальственная невеста», и это было так легко, по-доброму, что я даже не обижалась.

— Инга, — Кирилл вызвал меня в кабинет после обеда. — Зайди, пожалуйста.

Я вошла, села на привычное место. Он сидел за столом, но не работал — смотрел на меня, и в его взгляде было что-то, что заставило моё сердце биться чаще.

— Ты хотел меня видеть? — спросила я, стараясь говорить спокойно.

— Да, — он встал, подошёл к шкафу,