Как профукать праздник. Служебная записка на чувства - Екатерина Мордвинцева

В аэропорту было тихо. Не той тишиной, которая бывает ночью, когда залы пусты, а той, которая наступает, когда кончаются слова. Люди сидели на скамейках, держались за руки, смотрели в одну точку. Я увидела родителей Маши — они сидели у окна, мать прижимала к груди фотографию дочери, отец смотрел на взлётную полосу, где взлетали и садились самолёты, привозили и увозили чужих людей.

— Инга, — Варя подошла, обняла меня, и я почувствовала, как она дрожит. — Они объявили. Окончательно.

— Я знаю, — я обняла её в ответ, чувствуя, как её слёзы падают мне на плечо. — Я знаю.

Мы сидели в тишине, держась за руки, и смотрели на взлётную полосу. Я думала о том, что где-то там, за горизонтом, в океане, лежат обломки самолёта. Мои подруги. Мои лучшие подруги. Их больше нет. И никогда не будет.

— Я хочу поехать туда, откуда они вылетали, — сказала я, и слова вылетели раньше, чем я успела их обдумать. — В аэропорт. К месту регистрации. Принести цветы.

— Я с тобой, — Варя кивнула. — Завтра.

— Нет, сегодня, — я покачала головой. — Сейчас.

Она посмотрела на меня, и в её глазах я увидела понимание.

— Хорошо. Поехали.

Мы вышли из здания аэропорта, сели в такси. Я назвала адрес — не аэропорта, а того места, где они проходили регистрацию в тот вечер. Водитель удивлённо посмотрел на меня, но ничего не сказал.

Мы приехали через полчаса. Я вышла из машины, и сердце замерло. Это было то же самое здание, те же стойки регистрации, те же электронные табло, на которых горели названия городов. Только людей было меньше, и не пахло мандаринами и ёлкой, а пахло весной и сыростью.

Я подошла к стойке, где они регистрировались в тот вечер. Сейчас здесь никого не было, только женщина-уборщица мыла пол. Я достала из сумки белые хризантемы — Маша любила белые цветы — и положила их на стойку.

— Девочки, — прошептала я. — Я пришла. Я не знаю, слышите ли вы меня. Но я здесь. Я помню. Я всегда буду помнить.

Я стояла, смотрела на цветы, и слёзы текли по щекам. Варя стояла рядом, молча, не мешая. Я была благодарна ей за это молчание.

— Инга?

Я обернулась. Ко мне подходила женщина лет пятидесяти, в тёмном пальто, с седыми волосами и красными глазами. Я не знала её, но что-то в её лице показалось мне знакомым.

— Вы меня не знаете, — сказала она, останавливаясь рядом. — Моя дочь летела этим рейсом. Я видела вас в аэропорту, с родителями Маши. Вы — её подруга, да?

— Да, — я кивнула. — Инга.

— А я — мать Лизы, — она посмотрела на цветы, которые я положила на стойку. — Моя дочь тоже любила белые цветы.

Мы стояли молча, две женщины, которых объединяло одно горе. Я смотрела на неё и видела, как ей тяжело. Она была старше, мудрее, но боль её была такой же острой, как моя.

— Я каждый день прихожу сюда, — сказала она, и голос её был тихим, спокойным. — С первого дня. Сначала ждала новостей. Потом просто сидела, смотрела на самолёты. А теперь приношу цветы.

— Я не знала, — я покачала головой. — Что можно сюда приходить.

— Можно, — она улыбнулась, и в улыбке её была такая печаль, что у меня защемило сердце. — Здесь, где они в последний раз были. Где я их видела в последний раз.

— Вы были здесь, когда они улетали? — спросила я.

— Да, — она кивнула. — Провожала Лизу. Она летела к жениху, они хотели пожениться весной. Я обняла её, сказала, чтобы берегла себя. А она засмеялась, сказала: «Мама, я же не маленькая». И ушла. Я смотрела ей вслед, пока она не скрылась за дверью.

Она замолчала, и я увидела, как по её щеке скатилась слеза.

— Я каждый день жду чуда, — сказала она, и голос её дрогнул. — Знаю, что его не будет. Знаю, что они не вернутся. Но я всё равно жду. Каждое утро просыпаюсь и думаю: может быть, сегодня? Может быть, они позвонят? Может быть, это была ошибка?

Я слушала её, и слова застряли в горле. Она говорила то, что я чувствовала каждый день. То, что не могла выразить.

— И вы ждите, девочка, — она взяла меня за руку, и её пальцы были холодными, но сильными. — Ждите. Но не останавливайте жизнь. Они бы не хотели, чтобы вы застыли. Они бы хотели, чтобы вы жили. Смеялись. Любили.

— Я пытаюсь, — прошептала я. — Но так тяжело.

— Знаю, — она обняла меня, и я почувствовала, как её плечи дрожат. — Знаю, родная. Но вы справитесь. Мы справимся. Мы должны.

Мы стояли так, обнявшись, две незнакомки, которые стали близкими в эту минуту. Потом она отпустила меня, улыбнулась сквозь слёзы.

— Мне пора, — сказала она. — Муж ждёт. Приходите ещё. Мы будем здесь.

— Приду, — я кивнула. — Обязательно.

Она ушла, а я осталась стоять у стойки, смотреть на белые хризантемы. Варя подошла, взяла меня за руку.

— Пойдём? — спросила она.

— Пойдём, — я кивнула.

Дома я разделась, прошла на кухню, заварила чай. Села на подоконник, смотрела на звёзды. Телефон молчал. Я открыла общий чат, посмотрела на свои сообщения, которые висели там, непрочитанные. Сотни сообщений за два месяца. Ни одного ответа.

Я закрыла чат, открыла заметки в телефоне. И начала писать.

«Девочки, мои хорошие.

Я не знаю, прочитаете ли вы это когда-нибудь. Наверное, нет. Но мне нужно это написать. Мне нужно сказать вам то, что я не сказала тогда, в кафе, в аэропорту, в тот вечер, когда вы улетали.

Маша, помнишь, как мы познакомились? Ты села за мою парту на первой лекции, сказала: "Привет, я буду твоим другом". Я тогда подумала, что ты слишком громкая, слишком навязчивая, слишком... всё. А потом ты стала моей лучшей подругой. Ты научила меня не бояться. Ты всегда говорила: "Если страшно, сделай шаг. Потом ещё один. И ещё". Я пытаюсь, Маша. Я делаю шаги. Не всегда получается, но я пытаюсь.

Женя, ты всегда верила в чудеса. Помнишь, как ты уговаривала нас пойти в церковь перед экзаменами? Как заставляла загадывать желания на новый год? Как говорила, что если очень верить, то всё сбудется? Я верю, Женя. Я верю, что вы где-то есть. Что вы смотрите на те же звёзды, что и я. Что вы слышите меня. Я верю. Потому что ты научила меня верить.

Лера, ты всегда говорила, что жизнь слишком коротка, чтобы быть серьёзной. Ты смеялась, когда мы плакали, обнимала, когда было больно, говорила, что всё