Как профукать праздник. Служебная записка на чувства - Екатерина Мордвинцева

Он протянул мне папку, и я открыла её. Внутри лежала фотография. Моя фотография. Я смотрела на неё и не верила своим глазам. Это было сделано на каком-то корпоративе год назад — я стояла у окна, улыбалась, волосы развевались, и я была такой... живой. Счастливой. Я даже не помнила, кто сделал этот снимок.

— Откуда это? — спросила я, поднимая глаза.

— Я сделал, — он сел напротив, и я увидела, как напряжены его плечи. — На прошлогоднем корпоративе. Ты стояла у окна, и свет падал так, что ты казалась... нереальной. Я не мог не сфотографировать.

Я смотрела на него, и слова застряли в горле. Он хранил мою фотографию. В своём столе. Год.

— Я не знала, — прошептала я.

— Никто не знал, — он покачал головой. — Я сам не знал, что со мной происходит. Ты была моей сотрудницей, хорошим сотрудником, надёжным. А потом я поймал себя на том, что жду, когда ты зайдёшь в кабинет. Что ищу тебя глазами в общем зале. Что задерживаюсь на работе, чтобы остаться с тобой.

— И ты молчал, — я чувствовала, как слёзы подступают к глазам.

— Я боялся, — он взял мою руку, сжал. — Ты была моей подчинённой. Это неправильно. Некорректно. Я не имел права. И потом, я думал, что ты меня ненавидишь.

— Я ненавидела, — я усмехнулась сквозь слёзы. — Два года. Я придумывала тебе прозвища, злилась на каждое твоё слово, мечтала, что ты уволишься или переведешься. А ты...

— А я не мог перестать о тебе думать, — он провёл пальцем по моей щеке, стирая слезу. — Каждый день. Каждый час. Я придумывал причины, чтобы тебя видеть. Задерживал на работе, давал срочные задания, вызывал к себе. Я был идиотом.

— Ты был монстром, — я засмеялась, и смех мой был таким же мокрым, как слёзы. — Я тебя боялась. Нет, не боялась. Ненавидела.

— А теперь? — он посмотрел мне в глаза.

— А теперь я тебя люблю, — я сказала это просто, без кокетства, без игры. — И я рада, что ты был идиотом. Что заставлял меня оставаться. Что не дал улететь.

Его лицо изменилось. Я увидела, как радость сменяется чем-то другим, тяжёлым, тёмным.

— Инга, — он отпустил мою руку, и я почувствовала, как напряжение возвращается. — Я должен тебе кое-что сказать. То, о чём я думал каждый день. То, что не даёт мне спать по ночам.

— Что? — я напряглась, чувствуя, как внутри поднимается тревога.

— Тот проект, — он говорил медленно, будто каждое слово давалось с трудом. — Документы, которые нужно было срочно подписать. Это было... это было не так срочно, как я говорил.

Я смотрела на него, и мир вокруг замер.

— Я затянул, — продолжал он, и голос его был глухим, будто он признавался в преступлении. — Я мог закончить всё до нового года. Я мог отправить документы раньше. Но я специально затянул, чтобы ты осталась. Чтобы ты работала в канун нового года. Чтобы ты была рядом.

Я молчала. В ушах шумело, перед глазами всё плыло.

— Я не знал, что твои подруги полетят без тебя, — он говорил быстро, будто боялся, что я его перебью. — Я не знал, что самолёт пропадёт. Я не знал, что это будет стоить им жизни. Но я... я сделал это. Я оставил тебя здесь. Из-за меня ты не полетела.

Он замолчал, и в кабинете стало тихо. Я слышала, как тикают часы на стене, как гудит вентиляция, как бьётся моё сердце.

— Ты знал, — сказала я, и голос мой прозвучал чужим, далёким. — Ты знал, что я собираюсь в отпуск. Знал, что билеты куплены. Знал, что я ждала этот отдых.

— Знал, — он не отводил взгляда.

— И ты специально заставил меня остаться.

— Да.

— Потому что не хотел, чтобы я улетала.

— Да.

— Потому что ты был неравнодушен.

— Да, — его голос дрогнул. — Инга, я...

— Ты чувствуешь себя виноватым, — перебила я. — В том, что я осталась. В том, что они полетели. В том, что самолёт пропал.

— Каждый день, — он закрыл глаза, и я увидела, как дрожат его ресницы. — Каждую ночь. Я думаю о том, что если бы я не был таким эгоистом, если бы я отпустил тебя, может быть...

— Может быть, ничего бы не изменилось, — я сказала это, и он открыл глаза. — Может быть, мы бы все полетели этим рейсом. Может быть, опоздали бы и сели на другой. Может быть, ничего бы не случилось. Мы не знаем.

— Но я...

— Ты не виноват, — я встала, подошла к нему, села на стул рядом. — Слышишь? Ты не виноват. Я не виновата. Кристина не виновата. Никто не виноват. Это случилось. И мы не можем это изменить.

— Но если бы я...

— Не надо, — я взяла его лицо в ладони, заглянула в глаза. — Я не знаю, что было бы, если бы я полетела. Может быть, я была бы там, на дне океана. Может быть, я была бы где-то ещё. Я не знаю. Я знаю только одно: я здесь. Я жива. Я с тобой. И я не жалею.

— Ты не жалеешь? — в его голосе было недоверие.

— Не жалею, — я улыбнулась, хотя слёзы всё ещё текли по щекам. — Я люблю тебя. Я люблю Мишу. Я люблю нашу жизнь. Даже если она не такая, какой я её планировала. Даже если больно. Я здесь. Я живу. И я не хочу, чтобы ты мучился чувством вины. Отпусти. Пожалуйста.

Он смотрел на меня, и я видела, как его лицо меняется. От боли к облегчению, от облегчения к чему-то светлому, что я так любила в нём.

— Как ты это делаешь? — спросил он, и голос его был тихим, почти шёпотом. — Как ты можешь прощать?

— А что тут прощать? — я провела пальцем по его щеке. — Ты не сделал ничего плохого. Ты хотел, чтобы я была рядом. Я тоже хочу быть рядом.

— Всегда? — он посмотрел на меня, и в его глазах я увидела то, что заставило моё сердце биться чаще.

— Всегда, — я поцеловала его, и этот поцелуй был не таким, как раньше. Не страстным, не отчаянным. Спокойным, тёплым, обещающим.

Мы сидели так, обнявшись, и я чувствовала, как напряжение уходит из его тела. Как он расслабляется, как дышит ровнее, как верит мне.

— Инга, — он отстранился, заглянул мне в глаза. — Я хочу, чтобы ты знала. Я сделаю всё, чтобы ты была счастлива. Всё, что в моих силах. И даже больше.

— Я уже счастлива, — я улыбнулась. — Не