Рассыпанные кости - Николь Скарано

Мы добрались до моего окна, и, когда Кейд помог мне забраться в комнату, я увидела ту же боль в его глазах. Мой новый, прекрасный муж поднял руку и нежно коснулся моей щеки, а я прижалась к его ладони.

— Через три дня я приду за тобой, несмотря ни на какие препятствия, — успокаивающе произнес он. — И тогда я больше никогда не отойду от тебя. Клянусь.

— Я люблю тебя, — прошептала я сквозь слезы.

— Мне никогда не надоест слышать эти слова. — Он улыбнулся, шагнул ближе, так что мы оказались грудь к груди, и мне пришлось запрокинуть голову, чтобы встретиться с ним взглядом. Сколько бы раз я ни смотрела на вора, его красота каждый раз вышибала у меня воздух из легких.

Кейд приложил вторую ладонь к моему подбородку и подался вперед для поцелуя, но прежде чем наши губы успели соприкоснуться на прощание, наш мир взорвался.

Дверь распахнулась с такой силой, что разлетелась в щепки. Петли вырвало прямо из стены, и прежде чем я успела осознать происходящее, Кейд оттолкнул меня за свою спину, раскинув руки, как щит. Страх пронзил меня насквозь, и я с оцепенелым ужасом наблюдала, как в комнату врываются стражники.

Только это были не стражники. Это были солдаты, чью форму невозможно было спутать ни с чем. Служители Валки, а раз здесь его приспешники, значит, за ними придет смерть. Кейд вдарил меня в стену, пытаясь вытолкнуть в окно, но солдаты двигались слишком быстро. Десять человек наводнили мою внезапно ставшую крошечной спальню прежде, чем мы успели сделать и два шага назад.

Они молча схватили Кейда, когда он попытался заслонить меня собой. Он отбивался, лягался и яростно сопротивлялся, разбив губу одному солдату и сломав нос другому, прежде чем они смогли его скрутить. Четырем мужчинам пришлось удерживать сильного человека, которого я называла своим, но его гнев из-за собственного пленения не шел ни в какое сравнение с тем диким зверем, в которого он превратился, когда двое солдат вцепились в мои руки.

— Уберите свои проклятые богами руки от нее! — закричал Кейд, рванувшись вперед. Он был настолько силен, что двое солдат выронили его, а остальные пропахали ногами по полу, когда он бросился ко мне, но оставшиеся четверо тут же бросились на помощь — и уже все восемь человек изо всех сил старались удержать моего мужа.

— Отпустите ее, или клянусь Варасом, я вас убью! — Он ударил головой стоявшего перед ним мужчину, и тот, невысокий солдат, рухнул на пол. Я никогда прежде не осознавала, насколько высок и силен Кейд, насколько опасным может быть вор, которому я доверила свою жизнь, пока не увидела это своими глазами. Восемь обученных самим Воином солдат едва справлялись с ним — их жестокость не шла ни в какое сравнение с яростью мужа.

— Заткните его, — прорычал солдат, державший меня, и один из подручных Валки со всего размаху врезал Кейду по лицу, так что в воздухе брызнула кровь.

— Перестаньте! — закричала я, отчаянно вырываясь из рук похитителей. — Не трогайте его, умоляю.

Ни один мужчина, кроме Кейда, не смел прикасаться ко мне, а теперь незнакомцы лапали мое тело, удерживая меня силой. Мой разум твердил, что я должна паниковать от того, что эти грязные руки оскверняют меня, но перед глазами стояло лишь избиение моего мужа. Он укусил солдата так сильно, что пришлось сплюнуть кровь прямо на пол. Он отпинал одного по голеням, ударил коленной чашечкой в живот другого, но крупный солдат снова ударил его в челюсть, запрокинув голову так резко, что я завизжала.

— Убирайте его отсюда, — продолжал аколит, удерживая меня и игнорируя мои мольбы.

— Селла! — захлебываясь кровью, прокричал Кейд, когда его выволокли из комнаты. — Селла! Не трогайте ее! Смейте только прикоснуться к ней!

Солдат ударил его в третий раз, и он затих, а я изрыгала проклятия, каких никогда раньше не произносила вслух.

— Кейд? — Ответа не последовало. — Кейд?

— Заткнись. — Мой пленитель зажал мне рот пальцами, и со всей яростью, что кипела во мне, я впилась зубами в его руку. Он выругался, и прежде чем я успела сообразить хоть что-то, его кулак обрушился на мой висок. Боль взорвалась в голове, оглушая. Кажется, я слышала, как Кейд извергает угрозы и ярость, но боль в собственной голове отрезала меня от всего остального, пока служители Валки волокли нас в глубь святилища.

Хрейнаста сидела на своем троне в дальнем конце Святая Святых, но не она привлекла мое внимание. Это место предназначалось исключительно для чистейших душ, для тех, кто не искушал жриц. Ни один мужчина не смел ступить на порог этой комнаты, и тем не менее рядом с богиней стоял самый крупный из всех мужчин, каких мне доводилось видеть в жизни. По сравнению с ним даже внушительный рост Кейда казался скромным. Я никогда раньше не видела настоящего бога — обычно Хрейнаста скрывалась в телах смертных женщин, — но в этом облаченном в богато украшенные доспехи монстре не оставалось никаких сомнений. Его глаза были чисто-белыми, со слабым намеком на серую радужку. Черные волосы были острижены по-военному коротко, а его мускулы сами по себе служили оружием, не уступая страшному мечу, висевшему на бедре.

Валка. Бог Войны.

Если здесь он — следом обязательно придет Смерть.

Его последователи швырнули меня перед трогом Хрейнасты, и я рухнула на колени, а рубашка Кейда едва прикрывала мою наготу. Сама богиня была значительно меньше Валки, ее смертная оболочка как раз приближалась к сороковому циклу. На ней был тот же сосуд, что и в день, когда меня принесли в храм в качестве жертвы: загорелая кожа всё еще оставалась гладкой и красивой, но в заплетенных волосах уже пробивалась седина. Единственной причиной, по которой она так цеплялась за это тело, было то, что она ждала меня. В противном случае она бы давно отбросила его, стоило ее волосам побелеть. И я ненавидела ее за это. Эта надменная женщина смотрела на меня сверху вниз, и сквозь ее ауру сочилась чистая ненависть, но на самом деле злилась не она. Смертная оболочка даже не подозревала о происходящем. Эгоистичная богиня, лишенная самообларения, украла двадцать циклов ее жизни, и если бы я могла убить Хрейнасту, не навредив ее ни в чем не повинной хозяйке, я бы сделала это голыми руками.

— Мой сосуд, — произнесла она, и ее голос звучал мелодично, но сочился отвращением. — Как же ты опозорила меня.

— Я больше не