Развод: ты назвал меня базарной бабой?! - Ева Рейн

телефон. Несколько снимков они пролистали быстро, на одном задержались: Кира с двумя девушками стояла у реки после особенно трудного дня, все трое смеялись, одна держала босоножки в руках. Геннадий спросил, будут ли они теперь общаться, и Кира ответила, что уже договорились встретиться зимой.

Она заговорила о том, что хочет предложить на своей работе. Не всё из увиденного подходило, некоторые вещи пришлось бы пробовать постепенно, но впервые за долгое время Кира понимала, куда ей хочется двигаться. Геннадий кивал, задавал короткие вопросы, подливал ей воду. Дочь рассказывала всё свободнее, даже не заметила, как остыло мясо на тарелке. Когда он сказал, что рад её самостоятельности, она поверила: в тот момент он выглядел именно отцом, который слушает взрослого ребёнка и пытается понять его жизнь.

Потом Геннадий отложил вилку и спросил, не собирается ли Кира со временем купить жильё побольше. Она ответила, что пока таких денег нет и сначала нужно определиться с работой. Отец заметил, что думать об этом всё равно полезно, нельзя всю жизнь рассчитывать только на текущую зарплату. Кира кивнула, ожидая привычного совета, но он посмотрел в сторону окна и сказал, что у неё вообще-то уже есть место, которое однажды могло бы стать её собственным. Она не сразу поняла, о чём речь, пока Геннадий не обвёл взглядом столовую.

— Мы же для семьи всё это делали, — сказал он. Кира опустила телефон на стол, и он чуть наклонился к ней. — Я не собираюсь уносить дом с собой. Ты у меня одна дочь. Нормально было бы, чтобы потом всё осталось тебе, а не ушло посторонним из-за нынешних разборок.

Кира почувствовала, как в животе неприятно сжалось. Несколько минут назад он спрашивал, что она хочет делать дальше, и ей казалось, что его интересует ответ. Теперь разговор незаметно вернулся к матери. Дочь спросила, почему дом должен уйти посторонним, хотя уже догадывалась, что услышит. Геннадий объяснил, что требования Людмилы могут вынудить его продавать имущество. Свободных миллионов у него нет, а она продолжает добиваться всей суммы, словно за прошлые годы он ничего не сделал ни для неё, ни для ребёнка.

— Это деньги рынка, пап, — напомнила Кира. Она убрала телефон в сумку, потому что больше не хотела возвращаться к фотографиям через такие паузы. — Мама не просит подарить ей дом. Она добивается возврата того, что должно было остаться в хозяйстве.

— А результат будет один, — ответил Геннадий. Он говорил терпеливо, как будто дочь не замечала самого простого. — Дом продадим, и у тебя его не будет. Можно сколько угодно спорить, чьи там деньги, но тебе потом никто этого не вернёт. Я поэтому и хочу с тобой поговорить по-взрослому.

Кира посмотрела на салатницу. В детстве ей разрешали вымешивать в ней тесто для блинов, потому что миска была большая и ничего не выливалось через край. Людмила смеялась, когда дочь сыпала муку слишком быстро, Геннадий потом жарил первый кривой блин и съедал его прямо у плиты. Сейчас та же вещь стояла между ними, и отец объяснял, почему память о доме должна стать доводом против матери. Кире захотелось встать и уйти сразу, но она осталась, чтобы не дать ему потом назвать всё недоразумением.

— Что ты предлагаешь? — спросила она. Геннадий выпрямился, словно дождался нужного вопроса. — Только скажи прямо. Что я должна сделать, чтобы ты сохранил для меня дом?

Он ответил, что ничего особенного не требуется. Поговорить с матерью, объяснить, что её настойчивость затрагивает будущее дочери, убедить согласиться на меньшую сумму. Он готов продать долю в оптовом деле, часть вопроса закрыть, а остальное можно было бы прекратить ради семьи. Дом останется у него, потом перейдёт Кире; при необходимости они всё заранее обсудят и оформят. Дочь слушала, замечая, как легко в его речи возникло это «потом» и как определённо прозвучало то, чего он хотел сейчас.

— Я не буду её уговаривать, — сказала Кира. Геннадий отвёл глаза, и она продолжила, прежде чем он начал объяснять заново. — И на дом на таких условиях не соглашусь. Ты предлагаешь мне получить выгоду за то, что мама откажется от денег, которые ты должен вернуть. Я не хочу участвовать.

— Ты отказываешься от своего будущего из принципа? — спросил он. Голос стал жёстче, хотя ещё несколько минут назад был заботливым. — Я тебе не чужую квартиру предлагаю. Ты здесь выросла, у тебя здесь всё своё. Мать потом сама пожалеет, когда поймёт, что наделала.

Кира напомнила, что не всю жизнь выросла именно в этом доме: были и тесная квартира, и первые прилавки, и годы, когда родители ещё не могли позволить себе загородное жильё. Она хорошо помнит, кто работал и как часто мать возвращалась уставшей. Геннадий резко сказал, что его труд она, значит, не помнит. Кира ответила, что помнит, поэтому и приехала рассказать о своей поездке. Ей хотелось поделиться с отцом тем, чего добилась, а не снова выяснять, сколько материнской уступчивости требуется для нормального семейного обеда.

Он замолчал, потом сказал, что она стала разговаривать с ним чужими словами. Кира на секунду почувствовала знакомую вину: может быть, действительно слишком резко, можно было объяснить мягче, дать ему сохранить достоинство. Затем вспомнила мартовский обед, когда деньги на стажировку исчезли из предложения сразу после отказа сообщать о матери. Сейчас обещали больше, но просили о том же. Она сказала, что это её собственные слова, и попросила больше не предлагать ей имущество в обмен на влияние на Людмилу.

Геннадий откинулся на спинку стула. Некоторое время смотрел в окно, затем спросил, зачем тогда она вообще приехала, если заранее решила во всём поддерживать мать. Кира ответила, что приехала к нему. Хотела рассказать о работе, посмотреть дом, забрать когда-нибудь оставшиеся вещи. В голосе появилось предательское дрожание, и она сделала глоток воды, чтобы не заплакать прямо за столом. Отец не извинился, только потянул к себе чашку и заметил, что, видимо, теперь любой его разговор будут считать попыткой обмана.

Кира поднялась и отнесла тарелку в кухню. Геннадий сказал, что можно оставить, но она уже поставила её у мойки, ополоснула руки и вернулась за сумкой. У двери попросила не трогать коробки со школьными вещами и семейными фотографиями. Их ещё нужно разобрать вместе с матерью, не выбирать наспех из общей стопки. Отец ответил, что коробки стоят на