Отвергнутая на Земле избранная в космосе - Таруна Поддубная

Голографический экран погас так же быстро, как и появился, а я еще несколько секунд продолжала смотреть в пустоту над своим браслетом, пытаясь переварить увиденное. В груди странно смешались благодарность, растерянность и какое-то совершенно неуместное, но очень теплое чувство оттого, что в этом мире, полном чужих законов, взрывов, космоса и существ, которых я еще не успела до конца понять, кто-то, такой как он, только что действительно испугался за меня.

— Ну конечно, — возмущенно послышалось сверху, и я, вздрогнув, подняла голову. — Я так и знал. И ведь этот гад обязательно в моей каюте разместится!

Несмотря на весь ужас последних минут, я моргнула, а потом не выдержала и повернулась к Раэлю, не до конца уверенная, что правильно поняла услышанное:

— Прости… что?

Раэль коротко прикрыл глаза, и уголок его рта все-таки дернулся:

— Урих имеет в виду, что лорд Валериан, когда прибывает лично и быстро, крайне не любит временные неудобства и имеет отвратительную привычку устраиваться именно там, где ему самому удобно.

— А ему, конечно, удобнее всего будет именно у меня, — уже заметно живее бросил Урих с потолка. — Потому что моя каюта ближе к системному узлу, тише, изолированнее и, к моему величайшему несчастью, лучше остальных подходит для высокопоставленного гостя с древними вкусами и ужасным характером.

Капитан, впервые за последние минуты, хмыкнул:

— Урих, в масштабах сегодняшнего дня это самая мелкая трагедия.

— Для вас — возможно, — сухо ответил тот. — А для меня это вторжение на личную территорию. Я уже одно за сегодня перенес, теперь еще одно пережить надо.

Я смотрела то на одного, то на другого, и на фоне разрушенной станции за окном, ожидания новостей о Ксиле и всей той неизвестности, которая только сгущалась вокруг нас, этот почти бытовой, неожиданно живой обмен репликами подействовал на меня странно успокаивающе. Будто мир, даже после взрывов, еще не окончательно сошел с ума, если в нем по-прежнему оставалось место для раздражения из-за каюты, для чужой заботы и для того, чтобы мужчины, только что вытащившие корабль из обломочного ада, все еще могли спорить не только о смерти, но и о гостях.

— Значит, меньше чем через сутки, — тихо сказала я, больше себе, чем им.

Раэль посмотрел на меня очень внимательно:

— Да. И, подозреваю, после этого все станет еще сложнее.

Я медленно перевела взгляд обратно на панорамное окно, где чернела искалеченная станция, и от этого зрелища внутри снова сжалось что-то тяжелое, но теперь, поверх страха и боли, появилось еще одно чувство - ожидания.

Потому что после такого никто уже не сможет сделать вид, что ничего особенного не произошло.

Глава 51

Отвернувшись от окна, от тяжелого зрелища искореженной взрывами станции, у которой были разрушены отдельные уровни, разворочены некоторые секции и вокруг которой все еще медленно дрейфовали обломки кораблей и сорванных конструкций, я посмотрела сначала на Раэля, потом на капитана и заставила себя проглотить все лишние вопросы: "Кто чем недоволен? Кто что не любит? Почему Урих уже заранее страдает из-за будущего приезда лорда Валериана?" - потому что обо всем этом, если мы вообще доживем до спокойного разговора, можно будет поговорить потом, в каюте, наедине, без разрывающего душу вида за стеклом.

— Что мы делаем дальше? — спросила я вслух, и собственный голос показался мне слишком ровным для того, что творилось у меня внутри.

Подняв руку и тут же бессильно опустив ее обратно, я резко выдохнула, потому что мысль была такой простой и такой невыносимой, что молчать уже не получалось.

— Надо идти на помощь. Там могут гибнуть… — начала я и запнулась, вдруг остро почувствовав, как нелепо и по-земному упираюсь в слова, потому что не знала, как правильно сказать: люди, существа, гуманоиды, граждане Содружества, и это проклятое незнание в такой момент взбесило меня не меньше, чем сама беспомощность. — Жители и гости станции нуждаются в помощи, и мы не можем просто стоять тут и смотреть.

Раэль повернулся ко мне сразу.

С тем выражением лица, с каким взрослые мужчины смотрят на тех, кого любят и потому не хотят подпускать к пропасти ни на шаг, даже если сами уже стоят на ее краю.

— Нельзя, — сказал он тихо, но твердо. — Сейчас к станции нельзя приближаться.

— Почему это нельзя? — спросила я уже жестче.

— Потому что мы сами только что чудом выбрались на безопасное расстояние, — вмешался капитан раньше, чем Раэль успел продолжить. — Потому что неизвестно, где и когда рванет снова. Потому что осколков слишком много, и если мы полезем обратно вслепую, то рискуем потерять не только тех граждан Содружества на станции, но и собственный корабль вместе с оставшейся командой.

Подняв голову к потолку, я посмотрела на Уриха, потому что именно его голос мне сейчас хотелось услышать больше всего, даже если он скажет то же самое, и он, открыв глаза, мерцающие своим странным холодным светом данных, ответил почти без паузы, будто уже давно просчитал этот разговор наперед.

— Раэль и капитан правы. Сейчас слишком нестабильное поле обломков. Слишком много неучтенных повреждений. Слишком высок риск повторных детонаций. При прямом сближении мы можем потерять маневренность, получить пробой и устроить уже свою собственную небольшую аварию, а может и большую аварию, после которой лишимся и корабля, и оставшейся части команды. Тогда помогать будет некому.

Вот только этот ответ меня не успокоил. Скорее наоборот. Чем спокойнее, разумнее и логичнее они объясняли, почему нельзя, тем сильнее во мне поднималась злость, потому что за всем этим правильным мужским расчетом я видела одно: трое сильных, умных, подготовленных мужчин стоят и смотрят на то, как там, на станции, где-то среди разломанных шлюзов и сгоревших отсеков, могут погибать те, кого еще можно вытащить.

— То есть мы просто будем ждать? — спросила я, уже не пытаясь скрыть, как меня трясет. — Просто смотреть в окно и надеяться, что кто-то другой сделает за нас то, что должны сделать мы? Когда прибудет Лорд и даст разрешение?

— Ольга… — начал Раэль.

— Нет, ты подожди, — перебила я его, сама удивившись тому, насколько жестко это прозвучало. — Там ваши люди. Ваш медицинский персонал. Ваша Ксила. Ваши граждане и много кто еще. И вы сейчас серьезно говорите мне, что мы ничего не можем, потому