Ледяное сердце эриды. Зарождение легенды - Цитианка

— Ты подслушивал?

— Да, — отвечает он, так словно это что-то нормальное. — Думаешь, я делаю это впервые? Тут слишком много стен, у которых есть уши, и слишком много людей, которые говорят только тогда, когда думают, что их не слышат. Я не могу позволить себе роскошь верить всему, что рассказывает отец.

Он чуть двигается, устремляя взгляд куда-то в окно, будто проверяет, не видно ли нас снаружи. Я смотрю на него, пытаясь понять, зачем он пришел. Жду, что он начнет выспрашивать про Адариса, про то, что происходило во время Совета, но Эзар молчит. Взгляд его становится внимательнее, почти настороженным.

— Ты, наверное, думаешь, что я пришел повторять отцовские слова или читать нотации, — произносит он после паузы, поднимая голову. — Но я не за этим. В последнее время слишком много внимания к тебе, сестра. Слишком много людей говорят о тебе за твоей спиной. Советники, прислуга, даже другие эриды. Это не только из-за нападения. Ты сама это чувствуешь?

Он будто ждет, что я сейчас начну оправдываться, объяснять, что не искала внимания, не лезла в центр.

— Я не хотела этого, — тихо отвечаю, улавливая в себе остатки детской обиды, будто опять что-то сделала не так. — Я не искала поводов, чтобы кто-то обсуждал меня. Просто все сложилось… не так, как должно было.

Эзар кивает, принимает этот ответ спокойно, как будто ничего другого и не ждал.

— Здесь все никогда не бывает так, как должно, — говорит он. — Но ты должна понимать, когда к хладнице приставляют личного стража, это не обычная мера. Ни у одной другой нет такого. Даже у дочерей советников. Принц Адарис выделяет тебя. Это видно всем. Ты не просто служишь — ты под его защитой. Понимаешь, что это значит?

Я молчу, потому что не хочу признавать вслух, как остро ощущаю эту двойную грань — защиту и опасность. Быть под присмотром принца — значит быть ближе к опасности, чем кто бы то ни было. А быть хладницей второго наследника еще опаснее, чем просто служить при дворе. Сейчас любой шаг Адариса будет встречать сопротивление и не только от Совета или людей Хелмара и Дояны. В этом замке каждый, кто хочет увидеть на троне Дариана, готов убрать все, что мешает, и начать они могут с самого уязвимого. А рядом с Адарисом я становлюсь видимой для всех, кто ищет его слабое место.

Эзар переводит взгляд на зеркало в котором видно мое отражение. Он задерживается на линии волос, где я тщетно пыталась скрыть рану, и несколько секунд разглядывает ее, как будто только сейчас замечает, насколько сильно мне досталось.

— Когда я говорил тебе подстраиваться под обстоятельства, — произносит он спокойно, не отводя взгляда, — я имел в виду быть гибкой, а не подставлять голову под камень. Хотя, надо признать, в этой семье все любят толковать советы слишком буквально.

Он криво усмехается, будто признает в этих словах и свою вину. Секунду молчит, а потом бросает взгляд в сторону двери, словно кого-то ждет.

— Люди всегда будут пытаться воспользоваться тем, что можно ударить, — продолжает Эзар, делая шаг ко мне. Он подходит ближе, чем обычно, и это сразу настораживает. Его пальцы неожиданно ложатся мне под подбородок, приподнимая лицо. — Открой рот.

— Что???— я резко отшатываюсь, сердце дергается, как от удара. — Эзар, зачем тебе это?

— Приоткрой губы, — говорит он так, будто это обычная просьба.

— Ты же мой брат… — начинаю я, чувствуя, как внутри поднимается растерянность.

Он качает головой и усмехается по-своему, без улыбки, с тем самым тяжелым спокойствием, которым всегда отзывалась в нем кровь Дарров.

— Это не то, о чем ты подумала. Просто доверься, сестра, — Эзар все еще держит меня за подбородок, взгляд у него спокойный и внимательный, будто все происходящее для него дело обычное, а не странная просьба между братом и сестрой.

Я решаю не спорить, чуть приоткрываю рот и ладонь Эзара тут же ложится мне на затылок. Он склоняется ближе, так, что его лоб почти касается моего и медленно выдыхает, прямо мне в губы. Я чувствую легкое покалывание на губах, что-то свежее скользит внутрь, заполняет горло, отзывается легкой дрожью под ребрами.

Потом Эзар отстраняется, проводит ладонью от моей груди вверх, сначала к шее, потом к затылку. Там, где его пальцы касаются кожи, боль будто уходит. На месте раны остается только легкий холод. Я едва касаюсь затылка пальцами и ощущаю под кожей как будто тонкий слой холода, и это приятно, почти не чувствуется.

— Что ты сделал? — спрашиваю, все еще не веря, что боль исчезла.

— Я вдохнул в тебя часть имфириона и направил его прямо в рану, — отвечает он, чуть отступая и смотрит на меня так, будто объясняет что-то очевидное. — Это можно сделать, если знаешь, как управлять потоком. Имфирион охлаждает, снимает боль, иногда ускоряет заживление. Такому могут научиться все эриды, если захотят.

Он чуть выпрямляется, но взгляд его все такой же внимательный.

— Ты многого еще не знаешь о себе и о нас, Элария. Когда-нибудь ты поймешь, что мы можем гораздо больше, чем просто забирать лишнее или подчиняться людским приказам.

— Ты сам этому научился? — спрашиваю я, не отпуская затылок. Мне все еще хочется понять, как это работает, почему другие так не делают, и почему Эзара вдруг это заитересовало.

Эзар чуть склоняет голову, смотрит на меня с привычной усталостью.

— Да, сам. Я давно пытаюсь разобраться, как работает имфирион. Читал старые записи, пробовал разное.

— Для чего ты все это делаешь? — спрашиваю, потому что мне нужно знать, куда он клонит, зачем такие слова, почему вдруг так спокойно делится такими вещами.

— Скажи, Элария… — Эзар начинает негромко, почти вкрадчиво, — ты ведь тоже не раз думала, что несправедливо быть вечно на вторых ролях? Сколько поколений эридов служили людям даже зная, что способны на большее. Наша природа — не для того, чтобы склоняться. Мы сильнее людей, но именно они сидят на троне, они дают приказы, они решают, как нам жить, кому служить, когда подчиняться, когда жертвовать собой. Разве не странно, что мы, умея влиять на разум и боль, живем по их правилам, будто сами не знаем своей ценности?

— О чем ты, Эзар?