Проклятие прабабки. Род одиночек - Анна Чернышева

Дима шёл рядом и молчал. И я, благодарная за его неназойливое внимание, начала рассказывать. С самого начала – со сна, где я в теле Танечки выбросилась из окна, до момента, как Варя осталась в кабинете следователя, а меня выкинуло в мою реальную жизнь. Он не перебивал, только иногда что-то переспрашивал или повторял «Ну надо же!». В какой-то момент он странно на меня посмотрел, но переспрашивать не стал. Я же не могла наговориться. Было так хорошо, что кому-то я могу рассказать всю историю без утайки. Выходило так, что с начала до конца всё обо мне знал только Дима, и он как попутчик в вагоне поезда мог хранить мою тайну от всех, кто участвовал в реальной жизни.

Когда я закончила, мы уже давно стояли у ограды кладбища в тени огромной сирени. Меня пошатывало, и я чувствовала себя опустошённой. Пересказав кому-то историю Вари, я словно бы закрепила её в памяти и очистилась.

Дима молчал. Разглядывал меня и будто бы заново открывал для себя. Мне же не терпелось войти за ограду и навестить могилки женщин, которые стали для меня родными. Я первая зашла на кладбище и уверенно шла знакомой дорогой. Я снова ощущала себя самой в своём теле и это было восхитительно! Ко мне вернулась уверенность и осознание своей правоты. Я опять шла своей дорогой.

Вот и могилки.

Гаврилова Лидия Ивановна (1918 – 1978).

Зеленина Елизавета Ивановна (1935 – 2011).

Почему Лидия похоронена под фамилией отца? Неужели так и не вышла замуж? Умерла старой девой? И всего в 60 лет? Как прожила она свою жизнь? Было странно смотреть на могилу человека, которого ты видела в годовалом возрасте совсем недавно…

А вот и бабушка Лиза. Почему ты Зеленина? Я огляделась. Решила пройтись вдоль ряда могилок и в самом конце, у ограды, увидела Федору.

Зеленина Феодора Захаровна (1873 – 1954)

Скромный поржавевший металлический крест из полых трубок. С овальной эмалированной таблички на меня смотрит сильно постаревшее лицо. Его выражения за давностью лет уже не разобрать, но я же помню её намного моложе… Могу восстановить по памяти каждую чёрточку. Женщина-героиня. Поистине спасительница моего рода, которая приютила у себя совершенно чужую ей бесящую девчонку, которой ещё и прислуживала.

Я мысленно произвела расчёты и охнула. Это ей в момент всех событий было около 45 лет! Совсем же ещё молодая! Моя мама сейчас старше почти на десяток лет. А по меркам того времени казалась уже отжившей свой женский век старушкой.

Я зашла за оградку и присела на колени у самого холмика. Он зарос травой, полевыми цветочками. У дальнего края росла ветвистая берёзка, образуя над могилкой зелёный шатёр. Я мысленно поблагодарила Федору за заботу. Дотронулась пальцами до родного лица, погладила. На глазах вскипели слёзы. Я аккуратно, тыльной стороной руки, чтобы не размазать по лицу грязь, вытерла их. Сколько так просидела – не знаю.

– Я не нашёл нигде Варвары Гавриловой, – доложил Дима, тихо подкрадываясь ко мне.

– Ты уже обошёл все могилки? – ахнула я.

– Да, всех Варвар сфотографировал на телефон на всякий случай, но подходящей не нашёл. Если ей было 17 лет в 1917 году, как ты говорила, значит она родилась в 1899 или 1900 году. А тут нет таких дат.

Я вздохнула. Мысленно сделала себе заметку, что надо прибраться на могилке Федоры и посадить у неё цветы, и встала.

– У меня есть ещё одно дело, – пробормотала я Диме. – Тут есть одно место, которое очень странно выглядит. Я хочу сходить туда.

Я вышла из оградки Федориной могилы и пошла в дальний конец кладбища. Туда, где и сейчас едва различимо вилась серая дымка над надгробиями. Она чётко вела меня к себе, и я уверенно огибала препятствия. Это та самая точка, где в видении Варвару засасывала в грязную лужу. Мне надо было посмотреть на него снова.

Когда мы дошли до непонятного места, где была пустующая полянка между захоронениями, где даже трава не росла, я в нерешительности остановилась. Это место фонило страхом и отчаянием. Я оглянулась, ища ответы в именах и лицах почивших людей. Вокруг ничего не обычного не было. Старики, старушки… Тогда откуда этот мороз по коже?

Я попросила Диму отойти подальше и опустилась на колени на траву, которая кончалась на самой кромке непонятного круга из сухой безжизненной земли. Закрыла глаза. Прислушалась к себе. Внезапно ладони начало покалывать, и я инстинктивно потёрла их между собой. Между ладонями стали проскакивать голубые искорки, покалывая кожу. Я видела их внутренним зрением, даже скорее чувствовала. Осторожно приблизила ладони к земле и оперлась на них. В тот же миг кожу пронзило болью и перед глазами появилась картинка.

Вокруг было белым-бело от снега. Вместо соседних могил лежали огромные сугробы, а прямо напротив меня сидела женщина, наглухо замотанная в пуховый платок. Огромная шуба делала её большой, а склонённая голова не позволяла рассмотреть лица. В покрасневших пальцах она держала нечто кровавое и дымящееся, на земле валялась испачканная красными пятнами ткань. Брезгливо опустив кусок то ли мяса, то ли внутренностей на снег, она шептала какие-то слова и со всей силы вонзала в кровоточащую плоть большой мясницкий нож. Рядом горела чёрная свеча, воткнутая прямо в сугроб.

Судя по движениям, женщина была в ярости. Она кромсала кишки так, как будто от этого зависела её жизнь. А потом я услышала вой – она подняла голову к небу и завыла, как воют бабы на похоронах. Она плакала, и я видела только мокрые щёки и ресницы. Но потом она опустила голову и не мигая уставилась на меня. Из-под платка мелькнула золотистая прядка. Матрёна?!

– Будь ты проклята, тварь, от всей души моей и от всего моего рода! Пусть ни тебе, ни детям твоим никогда не будет счастья на этой земле! Пусть мужчины никогда не приживаются в вашем роду! Пусть изведётся он под корень, не пройдёт и семи колен. Я никогда не прощу тебя! И не снимется это проклятие до тех пор, пока я не прощу тебя сама!

По моей коже поползли мурашки, страх сковал тело. А Матрёна, проговорив страшные слова, в последний раз вонзила нож в кровавое месиво и поднялась. И я увидела, что из-под шубы торчит огромный живот. Она глубоко беременна!

Призрачная Матрёна же тем временем задула свечу, вытерла нож и руки кровавой тряпицей, спрятала её в карман и, не оглядываясь, ушла с кладбища.

Я сидела, не двигаясь, и смотрела, как она утиной походкой удаляется. Мои ладони примёрзли к земле, в лицо задувал колючий ветер со снежинками. Наконец, она скрылась из глаз, а я осторожно отняла руки от земли. И вынырнула в лето.

Открыла глаза, с наслаждением втянула в грудь тёплый сосновый воздух. Пальцы ломило, как от обморожения, и они были красными. Боковым зрением уловила, что Дима двинулся в мою сторону, но опережающе остановила его жестом. Я пока была не готова общаться ни с кем из реального мира. Я ещё не вынырнула из потустороннего.

Осторожно, стараясь не шататься, я поднялась с колен и отступила на шаг от зловещего выжженного земляного круга. Почувствовала, что вернулся слух – где-то совсем рядом весело переговаривались птички и щебетали прямо над ухом. Плечами ощутила, как жарит солнце. Подняла глаза в небо, потом перевела на Диму. Моргнула.

Потом подошла к ближайшей сосне и прислонилась к ней всем телом. Мне надо было полностью вернуться в мир живых, заземлиться. Успокоить дыхание. Почувствовать, что страшная Матрёна с колючими снежинками ушла. Навсегда осталась там, где жила.

Минут тридцать я провела в обнимку с деревом. Просто чувствовала, что так надо. Так правильно. Когда поняла, что я точно здесь и сейчас, взглянула на Диму. Он ковырялся в телефоне, изредка поглядывая на меня.

– Помощь нужна? – участливо спросил он.

– Да. Дай мне руку, пожалуйста, – попросила я. Он подошёл, протянул ладонь и я ухватилась за неё, обретая почву под ногами. Он аккуратно повёл меня прочь с кладбища, и мы вышли из него сразу в лес.

– Что ты видела? – наконец, решился спросить он.

– Это Матрёна прокляла наш род. И Варвару. И всех её потомков. Я видела, как она это сделала на том самом месте. Но я всё равно не понимаю ничего. Варя с Матвеем сбегали летом, и Матрёна не была беременна. А тут она сделала это зимой и явно на сносях. Я под шубой видела огромный выступающий живот.

– Быть может, она просто