Злодейка желает искупления - Татьяна Антоник

Яо Вэймин молча кивнул правителю, обмениваясь с ним быстрым, почти незаметным взглядом. И в этот момент его охватило странное, леденящее чувство. С его братом, его добрым, улыбчивым, не умеющим скрывать эмоций Юншэном, творилось что-то неладное.

Он выглядел посеревшим, осунувшимся, а в глубине его обычно ясных глаз метались сдержанные, но яростные молнии. Пока это было незаметно для посторонних — император старательно надевал маску отстранённого спокойствия, но Яо Вэймин знал его слишком хорошо. Он чувствовал бурю под этим ледяным покровом. И это беспокоило генерала куда больше, чем землетрясение. Его раздражала, грызла изнутри мысль, что он не может предугадать следующий шаг императора.

Здесь, в поместье Шэнь, перед ними был не влюблённый жених и не благодарный правитель. Здесь, в этом дворе, стоял Истинный Сын Неба, полный холодного, безмолвного гнева.Что же случилось во дворце, пока Яо разбирался с обрушившимся храмом? Какое известие, какое предательство или угроза могли так вывести из равновесия обычно невозмутимого, веселого и наивного Юншэна? Кто посмел разжечь эту злость в сердце императора?

Генералу по долгу службы пришлось наблюдать, как Шэнь Куон, изгибаясь в подобострастных поклонах, вёл императора в главный зал. Воздух гудел от невысказанного напряжения. Каждое движение дяди было отрепетированным спектаклем, но за ним чувствовалась лихорадочная, отчаянная надежда.

— Ваше Величество, позвольте выразить мою глубочайшую признательность за вашу беспрецедентную милость, — заверял Шэнь Куон, и его голос, приторно-сладкий, как испорченный мёд, не останавливался.

— Осмелюсь заметить, что верность — это качество, которое взращивается в стенах дома, оно прививается с молоком матери... и строгим наставлением старших. Эта служанка, Лю Цяо... я растил её с младенчества рядом с моей племянницей. Вкладывал в неё душу, учил смирению и преданности господам. И сегодня... сегодня я вижу, что семена дали всходы. Её поступок — это не только её добродетель, но и плод воспитания нашего клана Шэнь, который всегда... — Яо едва сдержал презрительную усмешку. — Который всегда тянулся к героям.

Это была наглая, отчаянная попытка урвать себе кусок славы и реабилитировать своё запачканное имя. Впрочем, сам император не проникся, его лицо оставалось каменным, как и у остальных чиновников. Лишь близкие Шэнь Куона удивленно вскинули брови.

И в этот момент взгляд генерала уловил движение у входа. Сначала тихо выскользнули двое лекарей, а за ними из тени колонн вышла та самая служанка, о которой только что велась речь.

Она была смертельно бледна и напоминала призрак. Держась за косяк двери, она сделала несколько неуверенных шагов и замерла за спиной Шэнь Улан. Ее заметил один Яо Веймин, остальных больше занимали слова хозяина поместья.

«Странно, — подумалось ему, — она была изранена, больна, а встала, будто ее с постели подняли демоны».

— Хватит, Шэнь Куон, — голос Юншэна прозвучал негромко, отвлекая Яо от созерцания лика Лю Цяо. Он говорил холодно и беспощадно, как и подобает правителю. — Довольно рассуждать о воспитании и добродетели. Это тоскливо слышать из уст того, кому принадлежат рудники, незаконно добывающие нефрит. Тебе разве не известен закон?

Повисла гробовая тишина, Шэнь Куон не сразу понял, в чем его обвиняет Юншэн. Император же легко взмахнул ладонью.

— Яо Веймин, — Его Величество жестом подозвал верного стражника. — Ты не состоишь в Министерстве наказаний, но допрашиваешь и наказываешь преступников. Что грозит тем, кто обворовывает своего императора?

Генерал нахмурился. Шэнь Куон пошел на воровство? Этот низменный пес? Слизняк?

Мнение о Шэнь Куоне у Яо Веймина было очень низким. Мужчине казалось, что глава семейства Шэнь чересчур труслив и глуп. Да, он хитер, способен на низости: издеваться над слабыми, оболгать более успешных родственников, да тоже воровство — он действительно мог. Но не хватило бы ему ума, чтобы отыскать рудник с людьми, обустроить его и вести добычу за спиной у императорских шпионов. Здесь явно что-то не так.

— Смерть, — произнес он отрешенным тоном. — За мошенничество и воровство императорской семьи грозит смерть.

Шэнь Куон моментально упал на колени, но стража, до этого замершая по стенам, молнией двинулась вперед. Железные руки схватили Шэнь Куона за плечи, скрутив ему руки за спину. Его изысканные одежды вдруг выглядели жалким маскарадом.

— В-Ваше Величество?! Что это?! Ошибка! Я невиновен! — завопил он, сорвавшись на неприличный, подобный женскому, визг. — Это всё он! Чен Юфей, этот прохвост, этот аферист! Это его рудники, его схемы! Он всё подстроил!

Яо Вэймин наблюдал, как на лице Юншэна появляется горькая, усталая гримаса. Император выглядел не торжествующим, а... постаревшим.

— Чен Юфей дал исчерпывающие показания, — холодно парировал Юншэн. — И они, как и показания судьи Лянь Суаня, не оставляют от твоих слов камня на камне. Нет ни единого свидетельства, связывающего господина Чена с этой аферой. Зато есть горы доказательств твоего личного участия. Ты забыл, что в империи Цянь всё подземное богатство принадлежит трону?

Яо видел, как с каждой произнесенной фразой «служанка» Лю Цяо — настоящая Шэнь Улан — бледнела всё больше, будто из неё выкачивали кровь.

Она смотрела на дядю, этого жалкого человека, и в её глазах плескалась целая буря: ненависть, горькое удовлетворение и какая-то недетская скорбь. И Яо Веймину все больше казалось, что она в этом замешана.

— Но это ещё не всё, — продолжил Юншэн, и его голос внезапно дрогнул, в нём прозвучала неподдельная, горькая нота. — Расследуя это дело, я пересмотрел одно старое... дело твоего брата. Шэнь Цзинсуна.

При имени отца Лю Цяо окончательно замерла, превратившись в соляной столп и словно перестала дышать.

— Мне... мне искренне жаль, — сказал император, и это прозвучало на удивление искренне. — Доказательства против него были сфабрикованы. Мой отец был введён в заблуждение. Шэнь Цзинсун был невиновен во взятках, в которых его обвинили. Его казнь... была ошибкой.

Последовало новое мгновение тишини, на этот раз «оглушительная». Генерал видел, как по лицу служанки скатилась единственная, чистая, как хрусталь, слеза. Она не рыдала, не падала на колени. Она просто стояла, принимая этот приговор спустя годы, и вся её фигура выражала такую бездонную, немую боль, что у Яо сжалось сердце.

В этот момент он с абсолютной, кристальной ясностью понял, кто стоит перед ним. Лю Цяо никогда и не была служанкой. Может та, что притворялась ею, и звалась Лю Цяо, но женщина, пререкавшаяся с ним у лавки, следящая за Ван Чаосин, пробирающаяся по Запретному городу... Она и была Шэнь Улан.

Какая тонкая, блестящая актерская игра. Он ведь поверил