Невеста-попаданка для двух драконов - Мила Дуглас

том, что старый дракон с северных скал пугает овец, отчего те дают меньше молока («Они же овцы, от них молока не бывает в принципе!» — чуть не сорвался Дэриан), он всё же отправил на разведку небольшой отряд. Выяснилось, что дракон был стар и болен, и ревел от боли, а не от злости. Его выходили, переселили в отдаленную пещеру, а пастуху снизили налог на шерсть. Маленькая победа. Но после неё Дэриан пришёл на ужин менее мрачным.

Их правление стало чередой компромиссов, напоминающих странный танец. Лия проталкивала реформы в образовании для девочек из знатных семей («Они же потом будут управлять поместьями, пока мужья на войне! Пусть хоть читать умеют!»). Он упирался, говоря о традициях, но в итоге соглашался на «экспериментальные классы». Дэриан требовал увеличить расходы на армию. Она настаивала на финансировании больниц. В итоге спорили до хрипоты в кабинете, разбрасывая свитки, а находили решение где-то посреди ночи, когда усталость стирала амбиции, оставалась только общая цель — не разрушить то, что им доверили.

А ещё между советами, отчетами и приемами были поцелуи. Короткие, наспех, как украденные конфеты.

Он мог зажать её в арочном проеме между библиотекой и залом совета, когда коридор ненадолго пустел.

— Ты сегодня намеренно спорила со мной насчет таможенных пошлин на шелк, — обвиняюще шептал он, прижимая её к холодному камню, пока его губы обжигали её шею.

— Потому что твои пошлины душат торговлю! — пыталась шипеть она в ответ, но её голос срывался, когда его руки находили грудь над поясом её платья.

— Торговля подождет, — заявлял он, и следующий поцелуй уже не оставлял места для споров. Через две минуты их находил взволнованный паж, и Дэриан, не отрываясь от её губ, рычал: «Позже!», а Лия, краснея, пыталась придать своему лицу королевское выражение, что было бесполезно с растрепанными волосами и распухшими губами.

Она от него убегала. Не от страха, а от азарта. От этого старого, сладкого чувства погони.

Как-то раз, после особенно жаркого спора о ремонте мостов, она выскользнула из кабинета и помчалась в купальню, зная, что Дэриан ненавидит отвлекаться от нерешенных вопросов. Но не учла одного: его упрямства. Он ворвался туда минут через десять, с лицом грозовой тучи и расстегнутым воротом рубашки.

— Беглянка, — произнес он, и в его голосе звучало не столько раздражение, сколько охотничье удовлетворение.

Лия была уже в воде, по шею, делая вид, что не замечает его.

— Ваше величество, здесь частные апартаменты королевы. Протокол…

— К черту протокол, — он скинул сапоги и, не раздеваясь дальше, шагнул в бассейн. Вода хлынула через край. — Ты забыла подписать указ о поставках чего-то там, не помню уже.

— А вы забыли сказать «пожалуйста», — огрызнулась она, отплывая к дальнему краю.

Он поймал её легко, в одно движение. Схватил за талию под водой и потянул к себе. Борьба была недолгой, мокрой и смешной. Они барахтались, обливая все вокруг, пока смех не вытеснил злость. А поцелуй, который последовал, на вкус был как тёплая вода и полная капитуляция с обеих сторон. Указ о чем-то там, конечно, был подписан потом. С пятнами от воды на пергаменте.

Но бывали и тихие вечера, когда компромисс давался тяжело. Когда усталость копилась, а разногласия казались непреодолимыми. В одну из таких ночей Дэриан задержался на совете с военными допоздна. Вернулся в их покои затемно, ожидая найти Лию либо спящей в слегка обиженной позе, либо всё ещё бодрствующей за кипами бумаг.

Он нашёл её спящей. Но не в постели. Она свалилась в огромном кресле у камина, зарывшись носом в толстый фолиант о водных правах (ее новое увлечение). Диадема валялась на полу рядом, как сброшенная после долгого дня туфля. Одна нога свесилась с подлокотника, губы были надуты в немой, сонной гримасе недовольства — вероятно, на той странице, где описывались средневековые споры об ирригационных каналах. И она тихонько мурлыкала что-то на своём, иномирском языке — обрывки какой-то мелодии.

Дэриан замер на пороге. Вся дневная злость, все тревоги, весь груз короны вдруг свалились с плеч, оставив после себя лишь тихую, почти болезненную нежность. Он осторожно поднял диадему, положил на стол. Потом подошел, вытащил у неё из рук книгу, отметив страницу (Дэриан знал, что Лия потом будет искать). Снял с неё туфли, которые она так и не скинула. И наконец, осторожно, чтобы не разбудить, поднял её на руки.

Она что-то пробормотала во сне, уткнулась лицом в его шею, и улыбнулась, зашептав: «Мой дракончик пришел! Лю тебя!».

Дэриан уложил её в постель, потушил свечи, кроме одной, и лег рядом, натянув одеяло на них обоих. Она тут же перевернулась, прильнув к нему спиной, как будто искала тепло даже во сне.

За окном всё так же светила серебряная луна. В королевстве всё так же были недовольные дворяне, война с ведьмами, протекающие мосты и споры о шелке. Но здесь, в этой комнате, под шепот ее сна и мерцание одной свечи, было то единственное королевство, которым Дэриан действительно хотел править. И которое, как он начинал понимать, никогда не будет полностью завоевано, а будет каждый день заново браться — через споры, компромиссы, украденные поцелуи и тихие ночи вот так вот, вместе.

Он обнял её крепче и закрыл глаза. Завтра будет новый день, новые проблемы, новые битвы. Но это было уже не страшно. Потому что первые сто дней показали главное: даже если трон шатается, даже если протокол летит к чертям, у них есть эта точка опоры — друг в друге. И это, пожалуй, было самой прочной основой для правления из всех возможных.

Глава 36. Магический недуг королевства

Спустя сто дней правления Лия сделала для себя важное открытие: быть королевой — это не только диадема, приемы и право отменять дурацкие ритуалы. Это в основном бумаги. Горы, курганы, целые хребты пергамента. Отчеты, петиции, донесения, налоговые ведомости. Они лежали повсюду: на огромном дубовом столе в кабинете Дэриана, на подоконниках, на резных сундуках и даже начали осваивать каминную полку, грозя вот-вот воспламениться от одной неосторожной искры.

Именно за этим занятием — попыткой одолеть кипу отчетов о сборе ячменя в южных долинах — их и застала новая напасть. Более коварная, чем дворцовые интриги, и более странная, чем требования герцогини Эльфриды о введении отдельного налога на полосатых единорогов.

Сначала тревожные вести приходили поодиночке,