Смена формы - Кэсси Александер

прислушается. А я… я сделаю вид, что удивлена, когда Катрина расскажет мне на работе, а потом «соглашусь» пойти с ними. Так мы оба сможем мягко подтолкнуть Лус к тому, чтобы она приняла помощь.

Подталкивать и уговаривать вампиров. Звучало почти как шутка. Только смеяться не хотелось.

— Знаешь, мне так намного спокойнее от того, что теперь у неё только пятьдесят на пятьдесят шансов сорваться и погибнуть в безумной атаке.

Ашер фыркнул, и этот короткий, сухой звук на мгновение разорвал тяжесть вокруг нас.

— Мне тоже. — Он бросил взгляд поверх моего плеча, на ряды окон в моём доме, будто проверяя, не наблюдает ли кто за нами из темноты. — Мне ещё на смену надо успеть. Увидимся на закате?

Я улыбнулась ему — тихо, без лишней бравады, просто потому, что это был Ашер. Даже сейчас, даже в теле Гектора, даже с этой тенью безумия, ползущей по его разуму.

— Мне и в голову не приходит оказаться где-либо ещё, — Я мягко улыбнулась ему.

Я позвонила в клинику и оставила сообщение для Катрины — надеялась, что к тому моменту, когда она перезвонит, я ещё сумею подбирать слова потактичнее. Ночь выдалась долгой, и я уже с трудом держалась на ногах.

Вскоре после восьми утра раздался звонок.

— Ну? Что?

Я дремала на диване. Секунду понадобилось, чтобы сообразить, кто на том конце провода.

— Она там? Что ты узнала? — голос Катрины звенел от напряжения: моё молчание она приняла за дурные вести.

— Она там. Она жива.

Катрина радостно взвизгнула на другом конце линии.

— Где она? С ней всё в порядке? Ты её вытащила?

— Зайди в хранилище, ладно? — попросила я и услышала, как хлопают двери — она шла по коридору.

— Так, теперь пообещай мне кое-что, прежде чем я скажу ещё хоть слово.

— Всё что угодно. Что такое?

— Я не смогла её вытащить, Катрина. Она была в клетке. Но она жива — она меня видела. Я сказала, что вернусь.

— Ты? Пф. Рейна заберёт её сегодня же ночью!

— Нет-нет-нет. Вот это ты и должна мне пообещать. Мальдонадо — бруха, он куда сильнее, чем ты думаешь. Я сама выбралась живой только потому, что со мной был Йорген. Если ты отправишь Рейну туда одну, есть шанс, что она погибнет, — и что тогда будет со всеми нами?

— Но мы идём. Мы её заберём.

— Да, идём. Просто прошу: скажи ей подождать нас. Чтобы она была не одна.

Я чувствовала, как она взвешивает мой совет, борясь с желанием действовать побыстрее. По крайней мере, она не сможет ничего сказать Лус, пока не стемнеет.

— Пожалуйста, Катрина. Не хочу, чтобы Лус пострадала.

— Ладно. Скажу ей так. Но обещать ничего не могу.

— Мало кто может давать обещания, когда речь о вампирах, — я сделала глубокий вдох и выдох. Наконец все ночные дела были сделаны.

— Встретимся у Рейны на закате, хорошо? И тогда двинемся вместе. Я приведу Пса.

Это была небольшая ложь, но, возможно, ещё один повод заставить Катрину уговорить Лус подождать: она уже видела, как этот зверь заживо сожрал одного человека.

— Хорошо, — сказала Катрина и повесила трубку.

***

После такой ночи и такого утра я думала, что слишком взвинчена, чтобы спать, но нет: стоило мне выйти из душа, как я рухнула в кровать. Завела будильник на три часа и проснулась почти в той же позе, в какой упала. Спала как мёртвая.

Поднявшись, я пошла на вокзал. Влажность стала ещё сильнее, над головой нависли грозовые тучи. Вполне уместно, что должен пойти дождь.

Я добралась до дома мамы ещё до того, как упали первые крупные капли. Пригнулась под козырьком над входной дверью родителей и чуть не ввалилась внутрь, когда Питер её открыл.

— Выглядишь неважно, — заметил он.

— Она встала?

Он кивнул и впустил меня.

Я вошла в то, что когда-то было моим домом. На стенах висели фотографии — некоторые со мной. Мама вставила в рамку мой рисунок осеннего листа, который я нарисовала в пятом классе. Была там и общая фотография: я, мама, Джейк, без Питера, зато с биологическим отцом — у Гранд-Каньона, мне тогда было года четыре.

Я уже не помнила ту поездку — если вообще когда-нибудь её помнила: в четыре года мало что остаётся в памяти. Но фотографию я помнила. Фотография и была настоящей памятью. Куда бы она делась, если бы её не было здесь, у мамы? Убрали бы в коробку? Осталась бы только в моей голове?

Этот мир был так далёк от того места, где я побывала сегодня. Здесь не было бетона. Здесь никогда не было костей и крови.

Я ощутила то самое внутреннее трение, которое часто чувствовала в начале работы медсестрой: пыталась удержать в голове два мира одновременно. Мир, который я знала всю жизнь, — с уютными диванами, на которых можно сидеть и смотреть новости про то, что происходит с кем-то другим, где всё это кажется далёким, будто по телевизору. И мир, где пьяные пытаются тебя ударить, где люди становятся оранжевыми, когда отказывает печень, а потом теряют контроль над собой и умирают.

Это было немного похоже на жизнь заключённого. Как только ты увидел, что внутри, внешний мир уже никогда не будет прежним.

— Эди! — мама заметила меня, когда я вошла в гостиную.

— Привет, мам, — я улыбнулась и наклонилась, чтобы обнять её, словно пробираясь сквозь туннель из своей нынешней жизни — жестокой и странной — в это воспоминание о прошлом. Двухмерные фотографии. Раскрашенные листья. Аккуратно подписанные баночки с песком из отпусков.

Мама улыбнулась.

— Как прошёл день? — она похлопала по дивану рядом с собой.

— Хорошо, — солгала я и села.

***

Весь день я болтала с мамой. Сейчас она казалась ещё меньше, даже меньше, чем на ужине в начале недели. Я вспомнила греческий миф о Тифоне, который жил вечно, но всё время старел и в конце концов съёжился до размеров сверчка. Мама ещё не дошла до этого, но дойдёт — если только рак не опередит.

— Знаешь, Эди, я всё думала о твоём детстве. Прости, что тебе было нелегко…

Она продолжала говорить, но мои мысли унеслись прочь. О боже. Этот разговор? Я слышала, как его ведут другие — стояла в стороне, заглядывала в комнаты, сидела прямо за дверями, но сама никогда его не вела. Наполовину исповедь, наполовину просьба об отпущении. Приведение дел в порядок.

— Не хочу ворошить прошлое, — выпалила я громче, чем собиралась. Мама моргнула.

— Ты была отличной мамой. А я —