Смена формы - Кэсси Александер

Я держалась рядом с ним, но не слишком близко: хотела защитить остальных пассажиров в поезде, если с ним вдруг что-то случится, но при этом не хотела, чтобы он неправильно понял, как я к нему отношусь.

Сам он, казалось, погрузился в свои мысли. Готова поспорить, он перебирал в голове каждый из дней, которые помнил, пытаясь отыскать утраченные воспоминания.

Я отошла в сторону и написала Ашеру:

«Привет. Мне нужно ещё немного времени. Ти со мной, сейчас он в безопасности. Я веду его к курандеро».

Ашер не ответил.

Когда мы вышли на остановке возле клиники, рынок уже сворачивался, все забрали свой товар домой, ночью торговать было небезопасно. Мы пошли к самой клинике, и я заметила на двери ярко-синий флаер «Трёх крестов», прибитый гвоздями: в нём обещали торжественное открытие новой церкви для мессы Санта-Муэрте в пятницу вечером. Восемнадцатого — то есть на следующий день после того, как Мальдонадо заставит Адриану сделать то, ради чего он её морит голодом. Улица была усеяна такими флаерами — я задумалась, не было ли тут драки.

— Куда теперь? — спросил Ти, оглядываясь по сторонам.

— Я надеялась, что мы встретим Олимпио, — ответила я. С Ти рядом я чувствовала себя в безопасности. Мы пошли дальше по улице. Я пыталась вспомнить дорогу, которой шла той ночью, но тогда было темно, да и шли мы тогда к укрытию Рейны. Наконец я узнала один переулок и свернула туда — он вывел нас к фреске Санта-Муэрте. Солнце начинало садиться, и от этого её образ приобретал жутковатое сияние. Сколько у меня ещё времени? Чудесный же у меня план…

Я остановилась перед изображением.

— Эй, ты… я тут столько всего делаю. Не хочешь помочь?

Ти перевёл взгляд с фрески на меня.

— Эди?

— Эди! — я обернулась на чей-то крик и увидела Олимпио: он ехал на велосипеде, который был ему маловат, и махал мне рукой.

— Олимпио!

Он припарковал велосипед и слез. Я обняла его, и он на секунду обнял в ответ, а потом сообразил, что это не круто, и отстранился.

— Олимпио, мне нужна очень большая помощь.

Олимпио глянул через моё плечо на мрачного Ти.

— Кто это?

— Его каждую ночь захватывает Мальдонадо. Твой дедушка сможет это вылечить?

Он окинул Ти взглядом, и я задумалась, что именно он видит своим «доном» — особым чутьём.

— Конечно сможет, — сказал Олимпио, хотя на лице у него читалась неуверенность.

— Как нам туда добраться?

— Я покажу короткую дорогу. Следуйте за мной.

Он снова вскочил на велосипед и поехал вперёд. Мы с Ти поспешили за ним.

— И это был твой план? — тихо пробормотал Ти.

— В общем-то да, — я скрестила пальцы, надеясь, что план и правда хороший.

ГЛАВА 35

Мы добрались до дома дедушки Олимпио незадолго до наступления ночи. Олимпио бросил велосипед и помчался вперёд, чтобы предупредить родных о нашем приходе.

— Как он меня исцелит? — спросил Ти.

— Точно не знаю. Но он помог мне, когда я была в отчаянном положении. Я бы не привела тебя сюда, если бы не верила, что он способен помочь.

Я взяла его за руку, и мы вошли в дом.

Олимпио снова спустился к нам, когда мы поднимались по первому пролёту лестницы. За одной из тонких стен плакал ребёнок. Я старалась не думать о том, что будет, если я ошиблась. Если власть Мальдонадо над Ти нельзя разрушить, где я окажусь, выпустив его в мир? Так и тянуло потащить Ти по коридору побыстрее.

Олимпио распахнул дверь деда и махнул нам:

— Он согласен. Заходите.

***

Ти пригнулся, проходя под гирляндами, свисавшими с потолка у двери.

— Эди, — укоризненно произнёс он, оглядывая свечи и статуэтки, разбросанные повсюду.

— Это магия. В хорошем смысле магия, обещаю.

Дедушка Олимпио отрывал полоски фольги и раскладывал их на полу, бормоча себе под нос что-то, что, как я предполагала, было молитвами. Увидев Ти, он резко что-то воскликнул.

— Что? — спросила я у Олимпио. Тот обернулся, и глаза у него округлились.

— Я видел, но не видел… — он уставился на Ти. — Ты не сказала, что он на самом деле мёртв!

— Ты не спрашивал. Я думала, ты и так видишь…

— Я думал, это проклятие мертвеца. А не то, что он и правда мёртв.

— Он зомби. Это что-то меняет?

Уверенное выражение, которое обычно не сходило с лица Олимпио, тут же растаяло.

— Дед говорит, что с вас возьмёт втрое дороже.

Ти тихо фыркнул.

Курандеро что-то громко произнёс, и Олимпио перевёл:

— Подведите его сюда. Времени почти нет.

Ти встал там, где ему велели, лицом к нам, у двери, хотя бросал на меня раздражённые взгляды. Курандеро, опираясь на костыли, ходил по комнате и зажигал одну свечу за другой. Время шло, я чувствовала это, даже не видя, как садится солнце. Курандеро начал нараспев произносить заклинания, перемещаясь по комнате, подпрыгивая на одном костыле и срывая с потолка пучки сушёных трав.

В любой момент могла проснуться Лус. Я надеялась, что она послушает Ашера и Катрину. И в любую секунду Ти мог «исчезнуть» на всю ночь.

— Сначала Дама-Ослица, теперь вот это… — Олимпио цокнул языком. Дед метнул на него свирепый взгляд и принялся молиться ещё громче.

***

Как только солнце скрылось за горизонтом, Ти замер. Его лицо изменилось: вместо гримасы, с которой он терпел то, что считал какой-то изощрённой шуткой с моей стороны, появилась вялая, лишённая эмоций гладкость.

— Его больше нет, — прошептал мне Олимпио.

— А Мальдонадо? — так же шёпотом ответила я.

Олимпио быстро замотал головой.

— Не произноси его имя здесь.

Курандеро подскочил к Ти и принялся хлестать его пучком связанных вместе трав — сначала по открытой коже, потом начал сверху и медленно опускался всё ниже, неловко покачиваясь на одном костыле. Дойдя до ног Ти, он выпрямился и начал всё заново. Я не понимала ни слова из того, что он говорил, но кричал он очень громко.

— Будет непросто, — пояснил мне Олимпио. — Он соткан из магии. Тяжело вытянуть из него дурную магию и при этом не разрушить его самого. Откуда ты его знаешь?

— Старый друг.

— Ну да, ты и твои друзья… — пробормотал Олимпио.

По крайней мере, во время ритуала Ти не двигался. Он не шелохнулся с того момента, как курандеро начал обряд. Я устала стоять и прислонилась к стене. Янтарные глаза Ти следили за мной. В них читались злость, упрёк, страх? Разгадать было невозможно. Потом веки опустились, и лицо стало таким же безжизненным, как и всё остальное. Я