Родинка на линии судьбы - Лина Богданова

заскользили по мокрой глине. Ухватилась за колючие ветки, росшего неподалёку боярышника. Не удержалась: жалкий кустик выскользнул из земли и полетел вместе с ней вниз. Соня потеряла равновесие. На очередном ухабе упала на спину. Ударилась о камень. И покатилась дальше. Перед глазами замелькали когтистые ветки караганы, неровные полосы горной породы, клочки неба, бурное речное течение, жухлая прошлогодняя трава, снова ветки…

— Ох-ох… ох… ох… — понесло эхо.

Тело, лишившись опоры, вознеслось в свинцовую туманность неба.

— Умираю… — мелькнула среди невообразимо быстрого мелькания камней и веток мысль.

Последней, что она успела увидеть в своей неудачной и до обидного короткой жизни, оказалась лодка. Старая, изъеденная непонятно чем или кем деревянная посудина, одиноко лежавшая на узком каменистом берегу. А дальше… Острая боль пронзила тело, лишив Соню способности видеть, слышать, думать…

* * *

— Возможно, это самый лучший выход из создавшегося положения… — прошептала она, ощущая тупую, ноющую во всех уголках израненного тела боль. И облегчение. — Теперь я смогу встретиться с Сергеем. С мамой. С папой. Со всеми… Самыми близкими… Самыми родными…

— Торопишься, девка… — покачал головой встречающий её у ворот рая Бог, благодушный седоволосый старик с красноватым носом и взъерошенными завитками вокруг блестящей на солнце лысины. — Помяни моё слово: торопишься.

Соня обиделась: можно подумать, она напрашивалась на этот визит сама!

Отвернулась. Очень надо ей унижаться. Даже перед Богом! Пускай сам разбирается, куда ей теперь деваться. Она не собирается помогать.

Странно… Райские кущи оказались на поверку куцым садиком из герани и кривых луковых стрелок. Может, она не туда попала? Может, следует снизойти до вопроса? Или набраться терпения и дойти до всего самой? Взгляд переполз с луковых посадок на небесную синь, отчего-то располагающуюся вертикально. Хотя после бесконечных туч и облаков ясное небо радовало в любых положениях. Такое тёплое, такое чистое. Вот-вот и солнышко объявится. Как же давно она не видела солнышка!

Попытка обнаружить долгожданное светило едва не закончилась обмороком: резкая боль прошила тело от кончиков пальцев до солнечного сплетения. Соня откинулась на спину и застонала.

— Я же говорю: торопишься… — Бог склонился над ней с дурацкой ухмылкой. И нестерпимым перегаром изо рта.

«Как, и Боги грешат тем же?!» — возмутилась Соня, неимоверным усилием воли оставаясь в сознании.

Небесная синь осталась слева, уступив место огромному облаку. И никакого солнца! Горестный вздох разорвал лёгкие. Ни в чём нет совершенства. Даже в раю! Ни тебе сада, ни солнца, ни ангелов… Затуманенный страданиями и разочарованием взгляд переместился к центру облака и обнаружил странной формы объект, напоминающий… напоминающий… Соня застонала, силясь определить свою причастность к мутной стеклянной колбе, привязанной к облаку грубой верёвкой. И провалилась в тягучую серую бездну.

Ненадолго. Бог пошлёпал её по щекам и снова ухмыльнулся:

— Не выйдет, Софья Михайловна! Не выйдет. Вы своё отлетали уж. Пора в себя приходить. Супруг-то заждался уж. Который день меня наизнанку выворачивает. Ни тебе выпить, ни расслабиться.

Вместе с отвратительной вонью перегара в сознание Сони ворвался возмутительно резкий запах нашатыря. Она дёрнулась и замерла в ожидании очередного приступа. Прошла секунда. Ещё одна. И ещё… Боль не возвращалась.

— И чего мы ждём? А, боли. И зря! Пять дней на обезболивающих. Морфин, между прочим, колю. С ним не забалуешь.

— Морфин… — перед глазами замелькали страницы учебника по фармакологии. Показания… побочные эффекты… противопоказания… — Как морфин?! Мне же нельзя! Нам же нельзя…

— Вам же? — удивился Бог, почесывая блестящую лысину. — Ах, вам. Ну, тут такое дело…

Он замялся. Поднялся ввысь. Завис над немощным Сониным телом. Для чего-то отплыл в сторону. Ткнул толстым, поросшим седыми волосинками пальцем в небо. Стеклянная колба на облаке засияла пронзительным светом.

— Операционный светильник! — вспомнила Соня. — Откуда?

— От верблюда, — не понял сути её вопроса Бог, — Нил Кондратьич лет уж семь как в лечебнице движок установил. Нам без электричества никак нельзя.

— Нил Кондратьич? — прошептала Соня. — Лечебница? Значит…

— Да, не удалось тебе, девка, вырваться. Как и многим другим. Сотня — никак не меньше — до тебя пыталась отседова выбраться. Ни одному не повезло. Кого собаками затравили. Кого обратно вернули. Теперь на шахте подрываются. Бабы, правда, до тебя не сбегали. Отчаянная жена Лексею попалась. Может, к лучшему. А может…

— А вы? Вы кто? — Соня с трудом приподнялась на локоть.

Новая позиция помогла адекватно воспринять реальность. Небо оказалось выкрашенной в синюю краску стеной. Облако — потолком. Райские кущи — подоконником, заставленным глиняными горшками. А Господь Бог…

— Карп Карпыч, — представился старичок, — лекарь я местный. Травник. Костоправ. Тебя вот до ума довожу. Как доведу, на заслуженный отдых уйду. Давно пора. Устал — мочи нет.

— Лекарь… костоправ… морфин… Что со мной произошло?

— С утёса скатилась. Ушиблась сильно. Ребёночка потеряла…

— Ребёночка… — сознание вяло встрепенулось, забилось испуганной птицей и понеслось к потолку.

— Э, нет, мил моя… — шершавая ладонь больно прошлась по щекам, — нечего пропадать почём зря. Молодая ещё, народишь дюжину. У меня тут выкидышей — по десятку за сезон. И что? Годок отдохнут молодки и за работу. Уж не помню дома, где меньше двух деток по скамейкам лазают. Правда, раньше до десятка доходило. Обленился народ. Эххх… О чём это я? А да, о тебе. Бог дал, Бог и взял. Смирись. Всё лучше, чем урода родить. Это я тебе как специалист специалисту говорю. Ты ж, накуковала мне кукушка, и сама медик…

— Урода…

— А ты хотела? С такими-то выкрутасами! И чего дома не сиделось? У Кондратьича спят мягко, едят вкусно. Спин не гнут. И чем тебе не жизнь? Да и сам Лексей — таких мужиков поискать: и собой хорош, и умом Бог не обидел, и обходительный, многим не чета. От жиру беситесь, вот что скажу. И нечего рыдать теперь — сама нарвалась, себя и кори.

Соня подалась к стене. Перевернуться удалось с третьей попытки. Мешала забинтованная, привязанная к доске рука, что-то внутри. Не поддавалась наполненная расплавленным чугуном голова. Онемевшие ноги. Глаза. Волосы. Ярость. Опустошённость. Гнев. Боль… Теперь уже душевная.

Всё кончено! Серёжка… Серёженька… Сынок… Её любимый и единственный малыш… Её вера, надежда, её любовь никогда не увидит белого света. Никогда не почувствует теплоты материнских рук. Никогда не сделает ни единого шага. Не сорвёт цветка. Не поймает за хвост котёнка. Не задаст тысячи детских вопросов. Никогда…

— Человек без будущего…

— Что ты сказала? — старичок наклонился над кроватью. — Без будущего? В самую точку! У нас тут все такие. Люди без будущего. Да что там! И без настоящего, если хорошенько разобраться! На дворе