Вторая жена дракона. Первая живет в зеркале - Виолетта Вейл

и не испугалась. Больше не нужно было напоминать ему, что я не стекло. Он уже знал.

Когда мы оказались на кровати, Дарен остановился один раз.

Не спросил, кто я. Не попросил перечислить факты.

Просто посмотрел.

— Что?

— Хочу запомнить.

Раньше эта фраза могла бы причинить боль. Теперь — нет.

— Тогда запоминай.

Я коснулась его лица.

— Но без зеркал.

— Только так.

Мы были вместе медленно, но без прежней осторожности, превращавшей каждое движение в вопрос. Я могла притянуть его ближе, он — крепче удержать меня за бедра, не опасаясь, что сила сама по себе станет угрозой.

Я говорила, когда хотела иначе. Он слушал. Он тоже говорил.

Близость больше не напоминала процедуру безопасности.

Она была живой.

Неидеальной.

Мы сбивались, смеялись, снова находили ритм. Никаких чужих воспоминаний, никакой проверки на подлинность.

Когда удовольствие накрыло меня, я не пыталась понять, знакомо ли оно Эвелине.

Мне было все равно.

Это тело было моим.

Желание — моим.

Мужчина рядом — не собственностью, не заменой и не наградой после победы.

Просто человеком, которого я выбрала.

После Дарен лег рядом. Я устроилась у него на груди.

— О чем думаешь?

— О том, что бессрочный брак начался неплохо.

Он тихо рассмеялся.

— Только начался?

— Юридически — сегодня.

— А предыдущие недели?

— Испытательная версия.

— Жестоко.

— Зато честно.

Мы помолчали.

— Ты вспоминала ее? — спросил он.

Я прислушалась к себе.

Зеленая спальня все еще существовала где-то в памяти, но теперь казалась далекой — как страница чужого письма.

— Нет.

— Совсем?

— Если захочу, вспомню.

— И?

— Не хочу.

Он кивнул и больше не спрашивал.

Утром мы проснулись поздно. Сера уже дважды присылала горничную узнать, нужен ли завтрак. На третий раз я сдалась.

Дарен лежал рядом и явно не собирался вставать.

— Это твоя вина.

— Почему?

— До свадьбы я никогда не пропускала завтрак.

— Очень серьезное влияние.

— Разрушительное.

— Подашь на развод?

— Не сегодня.

— Обнадеживает.

Я подошла к маленькому зеркалу.

В отражении была женщина с растрепанными волосами, следом от подушки на щеке и довольным выражением лица.

Дарен появился сзади и остановился в дверях.

Мы оба смотрели на стекло.

Никакой Эвелины.

Но это больше не казалось победой. Победа предполагает соревнование, а я больше ни с кем не соревновалась.

Первая жена Дарена существовала.

Он любил ее.

Она болела, испугалась, сделала вещи, которые нельзя оправдать страхом, умерла и оставила после себя запись, пытавшуюся продолжить ее выбор за счет чужого человека.

Теперь запись была отключена.

В серебряной пластине оставались данные, которые Ардис постепенно уничтожит безопасным разрядом. В старом зеркале осталось только стекло.

Во мне — несколько чужих фрагментов. С каждым днем они все меньше напоминали чужую жизнь и все больше становились знанием о том, что когда-то произошло не со мной.

Дарен подошел.

— Что?

— Ничего.

— Ты долго смотришь.

Я улыбнулась отражению.

— Проверяю зеркало.

Он напрягся.

— Обычное.

— Да.

Я повернулась к нему.

— Знаешь, что самое приятное?

— Что?

— Мне больше не нужно проверять себя.

Он посмотрел на меня.

— Нет.

— Я могу взять чашку левой рукой.

— Можешь.

— Могу напеть ее песню.

— Можешь.

— Могу однажды увидеть зеленую спальню и не испугаться.

— Можешь.

Я подошла ближе.

— Память не решает за меня, кто я.

Дарен коснулся моей щеки.

— Нет.

— И ты тоже.

Он улыбнулся.

— Особенно я.

— Хороший ответ.

— Наконец-то.

Я поцеловала его и пошла завтракать.

Сера уже стояла за дверью и явно собиралась войти без приглашения.

Основная история закончилась не в тот момент, когда погасло зеркало. Не тогда, когда коронная палата получила документы. И даже не тогда, когда мы убрали из договора дату, после которой должны были решить, оставаться ли вместе.

Для меня она закончилась утром, когда я посмотрела в обычное стекло и впервые не спросила, кто смотрит оттуда.

Ответ больше не требовал проверки.

Я.

Эпилог. Обычное стекло

Через год после свадьбы письмо из коронной палаты застало меня на стремянке. Я объясняла молодому мастеру, почему серебро нельзя экономить на поворотном узле защитного контура.

— Через пять лет здесь пойдет трещина, — сказала я.

— Но расчетная нагрузка...

— Не учитывает, как зимой расширяется камень.

— Температуру я учел.

— Воздуха.

Он замолчал.

Я постучала карандашом по стене.

— Камень нагревается медленнее. Через пять зим соединение начнет тянуть наружу. Еще через две получишь разрыв.

Мастер посмотрел на схему, потом на меня.

— Переделывать?

— Полностью.

— Я уже половину закончил.

— Вот поэтому лучше переделать сейчас, а не через семь лет.

Он вздохнул.

— Понимаю.

— Радует.

Я спустилась со стремянки и взяла конверт, который Сера оставила возле инструментов. На печати стоял знак коронной палаты.

Еще год назад при виде этой печати у меня напрягались бы плечи. Теперь я только вытерла руки о тряпку и вскрыла письмо.

Расследование завершили.

Двенадцать страниц выводов: техническая экспертиза, медицинские заключения, разбор действий Эвелины и Дарена, отдельное приложение о правах людей, участвующих в экспериментах с памятью.

Последнюю страницу я прочитала дважды, потом вернулась к первой.

Не потому, что сомневалась.

Просто привычка.

Первоначальную экспертизу признали неполной: специалисты не знали об обратной передаче и опыте на Мине.

Незарегистрированный контур Эвелины признали опасным. Он нарушал правила магической безопасности и требования к исследованиям на живых носителях.

Само сохранение памяти запрещено не было. Нарушение начиналось там, где запись переставала быть добровольным хранилищем и другой человек превращался в инструмент.

Мне понравилась эта формулировка.

Без «безумной первой жены». Без попытки превратить Эвелину в чудовище.

Она была талантливым исследователем. Болела. Боялась потерять память. Создала несколько важных технических решений. А потом перешла границу, которой не имела права касаться.

Одно не отменяло другого.

Дарена не признали виновным в ее смерти.

Фраза звучала сухо:

«Действия Дарена Роуэна были направлены на прекращение уже активного незарегистрированного переноса. Смертельный выброс возник вследствие повреждения работающей системы, внутреннее устройство которой не было известно Дарену Роуэну».

Ниже следовал отдельный вывод:

«Разрушение конструкции без предварительного отключения являлось технически ошибочным действием, однако умысла на причинение вреда не установлено».

Я задержала взгляд на этих строках.

Еще год назад они значили бы для него почти все. Теперь это был просто документ — важный, но не способный определить его жизнь.

Я взяла письмо и пошла искать Дарена.

Мою рабочую комнату в Роуэне закончили весной.

Не комнату Эвелины.

Ее лаборатория больше не использовалась. После расследования западное крыло открыли, поврежденные линии восстановили, стены очистили от гари. Старую рабочую комнату оставили архивной — не памятником, а местом, где хранились материалы дела.

Свою мастерскую я устроила в восточной части дома, рядом с внутренним двором.