Натурщица - Эсми Де Лис

– Мне нравится так ужинать.

Слабо бью его кулаком в грудь, силы иссякли, но я все равно расплываюсь в улыбке.

Глава 19. Ню

Ню (фр. nu – «нагой, обнаженный», от фр. nudité – «нагота, обнаженность») – художественный жанр в скульптуре, живописи, фотографии и кинематографе, изображающий красоту и эстетику обнаженного человеческого тела.

Лили

В коридорах колледжа искусств висит душная атмосфера. Сегодня защита дипломных работ. Воздух гудит от голосов. Студенты снуют мимо, задевая друг друга плечами: кто-то тащит громоздкие подрамники, кто-то судорожно перечитывает смятые листки с речью, кто-то просто стоит у стены, ломая грифель карандаша в нервных пальцах.

Я сижу в аудитории между Эвой и Рори. В груди печет от нехватки воздуха. Рядом стоит моя работа, плотно упакованная в непрозрачную бумагу. Я трудилась над ней всю зиму, запираясь в мастерской по ночам. Ни Эва, ни Рори, ни куратор не видели итоговый вариант. Я лгала всем. Говорила, что пишу абстракцию.

Врать было легче, чем признать правду.

– Ты готова? – шепот Эвы едва пробивается сквозь шум в ушах. – Я сейчас в обморок упаду.

– Не дрейфьте, – бросает Рори. Она пытается выглядеть уверенной, но ее нога выбивает нервную дробь по полу.

Я натягиваю улыбку, но мышцы лица деревенеют. Зачем я это сделала? Зачем принесла его сюда? Это самоубийство. Я собственными руками выставляю свое безумие напоказ. Там, под бумагой, мой личный ад, перенесенный на холст. Я хотела запечатлеть его, поймать в ловушку двухмерного пространства, чтобы хоть где-то он был неподвижен и подвластен мне. Но сейчас, перед лицом комиссии, эта идея кажется чудовищной ошибкой.

Двери открываются. Входит комиссия. Гул голосов мгновенно обрывается.

Студенты выходят один за другим. Я смотрю на них, но не вижу. Слова о композиции, цветовых решениях и перспективе сливаются в монотонный шум. Я чувствую себя самозванкой. Их искусство такое чистое и правильное. Мое же искусство пропитано грязью, болью и пороком. Я сжимаю холодные пальцы в замок. Только бы не сбежать.

– Лили Деверро.

Сердце делает кульбит. Я поднимаюсь на ватных ногах. Холст в руках весит тонну. Я иду к мольберту, чувствуя спиной десятки внимательных оценивающих взглядов. Кажется, они уже знают. Они видят мою дрожь и чувствуют запах моей тайны.

Я ставлю подрамник. Глубокий вдох. Пальцы цепляют край упаковки. Рывок. Бумага падает на пол. В зале повисает вакуумная тишина.

Густая бархатная чернота фона, из которой выступает фигура. Скульптор. Он полулежит на старом диване. Резкий направленный свет выхватывает из темноты бледную кожу, изгиб мышц и точеный пресс. На нем нет одежды, лишь кусок красного атласа. Ткань словно течет по плечу, перерезает торс и спадает на бедро, едва прикрывая наготу, делая ее еще более вызывающей.

Белая маска с пустыми глазницами и застывшими золотыми слезами скрывает верхнюю часть лица. Это портрет хищника, который сыт и доволен своей игрой.

Я стою рядом со своим творением и чувствую себя голой. Я только что рассказала им всем, кому принадлежит мое тело и душа.

Кто-то из студентов на задних рядах шумно втягивает воздух. Преподаватели подаются вперед, не в силах оторвать взгляд.

– Впечатляюще, – бормочет один из них, снимая очки. – Но… весьма провокационно.

Я делаю глубокий вдох, заставляя голос звучать уверенно:

– Моя работа называется «Скульптор».

Я выдерживаю паузу, давая комиссии рассмотреть детали.

– Я хотела исследовать тему дуализма в искусстве. Скульптор всегда балансирует на грани – между созиданием и разрушением.

Указываю рукой на застывшее лицо на холсте:

– Маска – это символ идеальной формы, лишенной человеческих слабостей и эмоций. Это холодный разум художника. А обнаженное тело – это, напротив, абсолютная открытость и уязвимость.

Смотрю прямо в глаза председателю комиссии:

– Конфликт моей работы – в контрасте. Скульптор закрыт от мира, он наблюдает. Но при этом он сам становится объектом искусства. Я хотела показать, что истинная сила художника не в том, чтобы быть понятым, а в том, чтобы властвовать над восприятием зрителя. Заставлять смотреть даже тогда, когда хочется отвести взгляд.

Наступает тишина. Эва и Рори смотрят на меня широко раскрытыми глазами. Комиссия переглядывается.

Первым говорит седой и худощавый профессор живописи:

– Ваша работа, Лили, мастерски исполнена. Но слишком… откровенная, так сказать. Мы учим вас технике, а вы выносите на холст свои внутренние переживания.

– Разве не в этом суть искусства? – спокойно отвечает молодая девушка, член комиссии. – Оно должно быть откровенным. Оно должно вызывать эмоции.

Зал оживает шепотом. Кто-то восхищается, кто-то морщится.

И вдруг Рори, не выдержав, выкрикивает:

– Это шедевр!

Я прыскаю в кулак, делая вид, что кашляю, чтобы скрыть смешок.

Комиссия перешептывается, затем один из членов совета подытоживает:

– Провокация, да. Но это также искусство, в которое вы вложили всю душу. Работа принимается.

Я выдыхаю, чувствуя, как напряжение уходит из тела.

Рори выходит после меня. Один из членов комиссии придирается к каждой мелочи, но в итоге признает ее работу «смелой и свежей». Затем Эва. Ее заваливают вопросами о технике, однако в конце концов все же хвалят за оригинальность.

Когда защита заканчивается, зал наполняется легким шумом. Некоторые преподаватели подходят ближе, разглядывают мою картину.

– У тебя потрясающий стиль, – говорит та девушка, которая защитила меня перед профессором. – Такое сочетание света и тени встречается редко.

– Спасибо, – отвечаю я, чувствуя, как щеки заливает румянец.

Ко мне подбегает Рори, сияя от восторга.

– Лили! Ты просто… ты снесла крышу всем в зале! Я в жизни не видела, чтобы комиссия так спорила из-за дипломной работы. Это же успех!

– Ты молодец, Лили! – Эва радостно обнимает меня, сжимая так крепко, что у меня невольно вырывается смешок.

Я слушаю их, улыбаюсь, но взгляд сам собой скользит к окну. Там стоит Рейз. В темной рубашке, с букетом красных пионов в руках. Его глаза прикованы только ко мне.

Все внутри сжимается, кто-то невидимый тянет меня к нему.

– Мне нужно идти, – быстро говорю я, обнимаю подруг и почти бегу прочь.

Он ждет у выхода и молча протягивает мне цветы. Его губы трогает дерзкая улыбка.

– Поздравляю, – произносит он низким голосом.

Я сжимаю стебли так крепко, что чувствую, как под пальцами хрустят зеленые листья, и ноги подкашиваются.

– Пойдем. Мне нужно кое-что показать тебе, – говорит он.

Мы выходим из зала. Я все еще держу букет, чувствую его тяжесть и аромат, смешанный с бешеным ритмом моего сердца. Рейз открывает для меня дверь своего McLaren, и я послушно сажусь внутрь. Он не произносит ни слова всю дорогу до студии, лишь изредка бросает на меня короткие взгляды.

Когда мы приезжаем, он первым входит внутрь и щелкает выключателем. Лампы зажигаются одна за другой, наполняя пространство студии мягким золотистым светом. Я делаю несколько неуверенных шагов