После развода. Одна в ином мире - Мартиша Риш

тем как коснуться ее своими губами. Испуганный, напряженный, сидит едва-едва, а все же держится гордо. Разве что только глаза выдают испуг, да складка, которая залегла между густых бровей. Красивый, глаза громадные, ресницы такие длинные, что мне чудится будто глаза у него подведены.

— Вкусно?

— Очень, сиятельная, — наконец он оторвался от кружки, вопросительно уставился на меня.

— Я рада. Просто куренок чуть подгорел, не уследила.

— Вы сами варили для меня это зелье? На обычной плите? — вытаращил он глаза, кружка чуть не выпала из его широкой ладони.

Глава 25

Анна

Невольник допил последний глоток бульона, рука его чуть дрогнула, когда он отводил от губ кружку, и бессильно опустилась на кровать. Следом взметнулось облачко пыли вперемешку с песком. Песок тонким слоем покрывает все тело невольника, смешался с потом и грязью. Да и простыня, на которой он лежит, грязная, скомканная, а в изголовье и вовсе зияет дыра, да и кто знает, сколько здесь пролежала эта ткань, кто вообще спал на этой кровати. Я чуть задумалась, нет, самому ему будет не вымыться и даже не обтереться. Может быть, стоит подождать до завтра? Невольник придет хоть немного в себя, сил наберется, лекарь же обещал, что после ночи парень сможет позаботиться о себе сам. Впрочем, кому как не мне знать, что мужчинам верить не стоит даже в самых их светлых порывах и обещаниях.

Нет, даже ночь провести в таком виде парню будет противно. Мой взгляд скользнул по его напряженному прессу, по мускулистым рукам. Трогать его вроде как неприлично, да и что вообще подумает обо мне раб? С другой стороны, какая разница. За оголенными больными в лазаретах раньше ухаживали благородные дамы, ничего и никого не стыдясь. Каждый понимает стыд по своей мерке.

Я сложила свежие полотенца и простыню аккуратной стопочкой в углу постели. Невольник внимательно отслеживает каждое мое движение тяжёлым взглядом, словно готовится принять бой. Крепко ему, похоже, досталось. И, видимо, было за что. Преступник, осужденный на такую кару, как рабство, скорее всего не заслуживает сочувствия. Но я-то остаюсь человеком, значит, должна помогать, если могу. Да и откуда мне знать, как все было на самом деле? Судьи тоже люди, а людям свойственно совершать ошибки. Потом все как следует выспрошу у своего раба, а еще лучше наведу справки. Наверняка в суде знают, за что конкретно был осуждён этот недоверчивый парень. Я вытащила небольшое полотенце из стопки, намочила его в теплой воде. Хорошо, что нагрела ее посильнее, вода еще даже не успела остыть.

— Что вы собираетесь делать, хозяйка? — с некоторой тревогой в голосе спросил раб.

— Хочу помочь тебе умыться. Сам ты пока этого сделать не в состоянии, так? А потом нам еще нужно будет перестелить простыню. Я правда не пойму, как, тебе же не встать пока самому.

— Вы сами решили мне помогать? — парень сощурился. На миг мне показалось, что он скорей бы убежал, чем дал к себе прикоснуться.

— Сама, — я все-таки потянулась к его лицу, для этого пришлось опереться коленом на постель.

— А как же слуги?

— Закончились, не поверишь. Шучу, их попросту нет. Парень на этой фразе расслабился, отодвинул от тела руки и даже голову откинул немного назад. Кем он был в прошлой жизни, до рабства? Лицо словно фарфоровая маска, правильные черты, точеная линия носа и почти девичьи пухлые губы.

*** Чезаро

Слуги в доме закончились, очевидно, они чем-то расстроили эльтем. И совсем нет ничего удивительного в том, что их постигла участь виверны. Я нервно сглотнул, умом понимаю, что сейчас нет места для противоречий, раб вообще обязан молчать, пока его о чем-то не спросят. Но бесы! Как же мне невыносимо стыдно сидеть перед женщиной почти обнажённым, беспомощным и покоряться ей. Погибнуть от силы ее дара мне совершенно не хочется. Я постарался расслабиться, дать эльтем сделать с собой все, что она захочет. Гаремник, раб чужой воли! Но лучше уж так, чем оказаться кормом для виверны. Этого я боялся все же больше.

*** Анна

Я коснулась его щеки полотенцем, парень чуть вздрогнул, но не отстранился. Лицо оказалось протереть просто, даже виски. Хорошо, что волосы ему лекарь остриг, сейчас можно не мыть то, что осталось. Не знаю, как иначе можно было бы справиться с теми спутанными прядями. Я опустила полотенце ниже, на шею, прошлась по кромке ошейника, парень отчего-то весь выгнулся, сцепил зубы. Может, ему здесь больно? Может, артефакт натер шею? Но вроде бы покраснения нет.

— Больно?

— Ваш дар слишком велик, — парень стиснул зубы, вся грудь его напряглась, я торопливо отдернула руку.

— Что ты имеешь в виду?

— Вы хотите наложить какую-то печать, а я не могу принять вашу магию. Ее слишком много.

*** Чезаро

Дар эльтем не просто огромен, от него трещит воздух вокруг магического артефакта, моего собственного ошейника, и перед моими глазами встает пелена из неясных символов, слов, непроизнесенных приказов. Я едва не потерял сознание от ощущения ее силы. Нет, это не больно, дар хозяйки вызывает во мне совершенно другое ощущение. Кажется, будто мой разум сплющился до размеров монеты и изо всех сил пытается сопротивляться чужой воле. Должно быть, эльтем просто решила продемонстрировать свою силу. И я почти взмолился, лишь бы освободиться от воздействия ее магии на меня.

* * *

Анна

Отчаянный, мечущийся взгляд, искренний испуг. И я ни слова не понимаю из сказанного.

— Хорошо, ошейник больше трогать не буду. Тогда нормально, не больно?

— Я постараюсь приспособиться к вашей магии, хозяйка, — парень сбивчиво говорит, часто дышит, его тело все ходуном ходит, — Чуть поправлюсь и смогу принять вашу печать, любой запрет. Ваше право на мое тело незыблемо как та твердь, на которой стоит особняк.

За дверью раздался глухой удар. Скорей всего это ветер налетел на оконную раму, а может, ставни плохо закреплены. Все же дом стоит над самым морем. И твердью это место у меня никак не получилось бы назвать.

— Сиди спокойно.

Раз за разом я споласкиваю